— Отпросилась в школе? — спрашивает кто-то.

Я понимаю, что женщины в небесно-голубой рубашке рядом уже нет и меня провели в другую комнату, где стоит новая женщина. Она улыбается и уже готова приступить к работе.

— Прогуливаю, — отвечаю я и стягиваю с себя одежду, пока не остаюсь в одной только старой футболке Рэя. Его запах всегда окружает меня.

— Я тоже когда-то так делала, — говорит женщина и улыбается ещё шире, будто теперь у нас общая тайна. У неё на лице родинка из которой растут два волоска. Казалось бы, она должна была от неё избавиться.

— Готова, — говорю я и ложусь.

Женщина жестом показывает, чтобы я раздвинула ноги.

— Полностью убираем?

Я киваю.

Она должна спросить, сколько мне лет, и, возможно, ещё что-то. Хоть что-нибудь. На входе висит табличка, где сообщается, что несовершеннолетним услуги оказываются только в присутствии родителей или законного опекуна. Причем это не какой-то полузаброшенный пустой салон красоты, отчаянно нуждающийся в клиентах. Это оживлённое, светлое место, куда женщины выстраиваются в очередь, а вся работа администратора заключается в том, чтобы спрашивать, не хотят ли они чего-нибудь выпить. (Кофе? Воду? Диетическую колу?)

Но это не имеет значения. Женщина, стоящая надо мной, не задаст ни одного вопроса.

Она никогда их не задаёт. Никогда не задавала.

Никогда не задаст.

Она приступает к эпиляции воском. Глаза у меня жжёт, а потом они наполняются слезами, пока она резкими движениями убирает волосы, оголяя кожу.

Сейчас женщинам положено выглядеть как маленькие девочки — ни единого волоска между ног.

Женщины в зале ожидания, те, что не смотрели на меня, тоже пришли ради этого — чтобы их превратили в гладких, безволосых существ.

Они отполируют и разгладят свою кожу, чтобы легче было притворяться, что они вновь стали молодыми.

Все хотят молодых.