Я съедаю четырнадцать шоколадных конфет с орехами — круглых, завёрнутых в серебряную фольгу, которая громко шуршит, когда я её разворачиваю.

Я съедаю также шесть печенек — длинных хрупких трубочек, наполненных шоколадом, один пышный пирожок с сыром, который на вкус кажется испортившимся, горький и пропахший прогорклым маслом, а также две мятные конфеты, прежде чем женщина в небесно-голубой рубашке выходит и называет моё имя.

Женщины, рядом с которыми я сижу, — все старше меня, все листают журналы, с изображениями вкусных блюд и счастливых детей, — вздыхают с облегчением.

Они заметили гору обёрток вокруг меня. Заметили, что я сидела и ела, пока они потягивали диетическую колу или воду и настороженно переглядывались, если кому-то приходилось тянуться за очередным журналом мимо вазы с конфетами.

Они знают, что я чужачка. Знают, что со мной что-то не так.

Но они ничего не сделают. Ничего не скажут, ничего не спросят. Никто никогда ничего не делает. Никто никогда ничего не спрашивает.

Никто и никогда не спросит.

— Алиса? — снова зовёт женщина в небесно-голубой рубашке.

Я встаю, проглатывая последний кусочек печенья. Мука и сахар, хрупкая сладость.

На стене напротив меня — пластиковая декоративная панель: прозрачный рифлёный пластик на голубом фоне. Искусственный океан, в котором нет воды и никто не может там утонуть.

Я вижу своё отражение в этом пластике. Оно превращает меня в странное, искажённое существо — тень чего-то или кого-то.

Я выгляжу неправильно.

Я выгляжу мёртвой.

Хотя на самом деле это не так. Я мертва только наполовину. Живая мёртвая девочка.

Я такая уже пять лет.