Дома ждет Рэй, усталый и раздражённый. Он заставляет меня трижды вставать на весы, прежде чем разрешает поужинать. Я отдаю ему то, что написала — страницу с заголовком «АЛИСА», — до того, как он даёт мне йогурт. На секунду мне кажется, что он сейчас отнимет йогурт обратно, но этого не происходит.

— Писать ты ни хрена не умеешь, — только и говорит он. — Хорошо, что у тебя есть я, чтобы о тебе позаботиться.

Я проглатываю ложку йогурта и прошу воды. Рэй не разрешает мне встать, сам приносит стакан, а потом жестом показывает, чтобы я поднялась — он хочет сесть на моё место.

— Расскажи мне о них, — говорит он, выбрасывая бумагу в мусорку и похлопывает себя по коленям, чтобы я села к нему, свернулась клубочком. Я подчиняюсь.

Его руки сильно сжимают мои ещё до того, как я заканчиваю описывать первую девочку. Йогурт я так и не доедаю. Позже он разрешает мне доесть подгоревший кусок мясного рулета из его ужина перед телевизором, а сам в это время наблюдает за тем, как два врача в сериале спорят о схеме лечения для умирающего мальчика.

— Расскажи мне о них ещё раз, — говорит он, когда в доме уже погашены все лампы, кроме ночника с феей-принцессой, который он воткнул в розетку у меня в комнате. Фея машет волшебной палочкой, разливая по комнате розовый свет.

Я представляю, как она плавится, как из неё вырывается настоящее пламя, яркий огонь. Рэй храпит, а она сжигает его. Он просыпается, когда уже слишком поздно. Вот это была бы настоящая фея-крёстная.

— Красивые, — отвечаю я Рэю. — Они были красивые.

— Во что они были одеты?

Я придумываю наряды: пышные платьица с лентами и крошечные белые носочки, заправленные в изящные туфельки. Именно так он одевал меня много лет — пока платья не начали трещать по швам на бёдрах и груди, пока рукава не стали душить мои руки, оставляя красные следы.

— Жаль, что мы не можем забрать их всех, — произносит он. — Но нельзя быть жадными. Жадность — это плохо. Вот ты сегодня пожадничала, когда съела то мясо. Ты думала, я не замечу?

— Я… — начинаю я и замолкаю, застываю, поглупевшая после рассказов о тех девочках. Совсем забыла, что их здесь нет, что есть только я, в которую он может вцепиться своими когтями.

— Ты можешь загладить вину, — шепчет он мне прямо в ухо, словно жуткий призрак. Горячие руки сжимают меня слишком сильно, но только там, где никто не увидит.

Впрочем, даже если бы он украсил мою шею ожерельем из отпечатков пальцев и бросил меня лежать на улице, никто бы не заметил. Только не в “Тенистых дубах”, где люди слишком заняты тем, чтобы скопить денег на еду для детей и оплату счетов.

Меня нигде никто бы не заметил. Потому что я — пустое место. Меня никому не видно.

Этот жизненный урок мне дорого обошёлся.