14.

Ян Дворжецкий положил в водонапорную башню очередное донесение, на этот раз — весьма тревожное. Полицию перевели на особый режим службы, готовится какая-то громкая ночная акция. От Буевич узнал, что работодатель разведчицы Кушель взволнован прибытием высокого полицейского начальства из самого Берлина, кто именно приехал, ей узнать не удалось.

Журавков предложил притормозить операцию «Гетто» и оставить только Широкую. Если, к примеру, приезд Гиммлера в Минск в 1941-м году известен широко, остались снимки его променада вдоль забора лагеря с военнопленными, то о визите бонз СД, Гестапо или, на худой конец, Крипо, в источниках не нашлось ни слова. Похоже, что это событие наступило именно в результате их действий в прошлом.

Председатель Комитета подошёл к решению вопроса чисто советским и привычным ему способом — созвал очередное совещание. У него сидели Олег, Геннадий, Антон и Андрей, от еврейской группы — Айзекман, одновременно на экране светился высокий израильский чин, тот категорически возражал против снижения темпов эвакуации соотечественников. Контракт, суливший Беларуси огромные барыши, предусматривал спасение не менее 5 тысяч евреев, примерно 10 процентов их численности на момент оккупации города, на данную секунду самолёты компании Эль-Аль увезли в Бен-Гурион всего лишь 1789, да полторы сотни ждут отправки. К тому же приближался июль, там — начало массового избиения запертых в гетто.

— Мы берём на себя основной риск! — уговаривал израильский генерал. — Наши 18 человек выполнят основную работу по охране портала, спасаемых ведут к кладбищу патриоты из юденрата. — Ваша задача — лишь держать переход открытым и сдавать переправленных волонтёрам «Эмуны» и нашим консульским. Если полиция откроет огонь… то погибнут те, кто всё равно обречён.

— А ваши солдаты?

— Они знают, на что согласились. Даже если кто-то из израильтян будет погибать, не пытайтесь эвакуировать, наши сами о себе позаботятся. Всё 18 человек — добровольцы, знают на что идут. В силу необычайных условий мы готовы поступиться традициями. Немцы не должны вас достать.

Борух Айзекман, только что приговорённый к принесению в жертву вместе с сослуживцами, лишь печально кивнул.

— 5 тысяч мы без проблем наберём по местечкам, — пообещал майор. — Как только ужесточатся меры в Минском гетто, жители местечек не будут упорствовать и покинут дома.

Он умудрился вставить эти слова удивительно не вовремя, израильтянин вспылил:

— Как вы можете⁈ Речь не просто о цифрах для выполнения контракта и получения вами вознаграждения, а о настоящих, конкретных, живых людях! Спасите кого можете!

— Возможности группы не безграничны. А нам ещё надо эвакуировать белорусских женщин и детей. Не забывайте, господин Кац, белорусов и других славян в оккупацию погибло намного больше, чем евреев. У нас болит душа за всех, за жертв Холокоста — весьма и весьма, но спасать исключительно ваших мы не собираемся.

— Я доложу премьер-министру, — пообещал ближневосточный генерал и отключился.

— Очень испугал… — со вздохом обронил председатель. — Борух, твоё мнение?

— Риск возрос, но отступать не имеем права. Работаем в гетто, — конкретно ответил полицейский, не размениваясь на торговлю и встречные вопросы.

— Синицин?

— Поддерживаю.

— Журавков?

— Предлагаю пропустить одну ночь по их времени. Пусть юденрат выведет часть людей к кладбищу, но мы не объявимся. Если всё ОК, работаем на следующие сутки.

Лёгкая неприязнь к эксперту, однажды вскипевшая из-за его необдуманного шага и почти забытая, у Андрея всколыхнулась с новой силой. Хорошо, что иностранный генерал отключился, можно говорить без обиняков. Он поднялся.

— Считаю данное предложение безнравственным и неприемлемым. Если немцы начнут спецоперацию против жителей гетто, которых привели к кладбищу по нашей инициативе, а мы не появимся вообще и не вытащим сюда хотя бы часть… Я разобью дома зеркала, потому что не смогу смотреть себе в глаза.

— Так чисто же как вариант… — начал юлить Геннадий, но председатель оборвал его, услышал «поддерживаю» от Антона и закрыл совещание, приказав действовать дальше, но с максимальной осмотрительностью.

Теперь им полагалось несколько часов на отдых перед ночной акцией, по ряду причин переход из ночи в ночь давался спасаемым проще. Правда, на Ратомку уже опустился морозец, а в 1942-м году календарь уходил в лето. Болтаясь в безлюдных местах ради «откручивания счётчика», Андрей успел неплохо загореть, чем выделялся в команде. Никто из мужиков в солярий не ходил, Зина, естественно, тоже, считала подобное времяпровождение «буржуйским бездельем».

Она встретила «буржуина-домовладельца» во дворе, удерживая прыгающего Карла за ошейник. Увидела озабоченное выражение лица и спросила:

— Идём в ночь? Но что-то не так?

— Идём, но без тебя. Немцы, похоже, что-то пронюхали, операция оценивается как сопряжённая с повышенным риском.

— С повышенным риском… Ровно об этом тогда говорила Кристина. Кстати, встретила её в магазине, когда ходила за продуктами.

— И что? — Андрей принял у неё Карла, наклонился и позволил лизнуть себя в нос.

— Потрясающе! — комсомолка выдержала театральную паузу. — Просто — шок. Представляешь? У неё такое красивое пальто на меху с кожаным верхом, что даже я позавидовала.

— О чём-то говорили?

— Нет… Она едва меня заметила, кивнула, я пальто рассматривала.

— И ладно. Идём в дом.

— И ладно? — возмутилась Зина. — Это же твоя бывшая подруга, практически невеста! Неужели не интересно, как она, с кем, вспоминает ли о тебе?

— Но ты же с ней не разговаривала. Кивнули одна другой как китайские болванчики — очень содержательно. Через месяц наступит Новый год, позвоню-поздравлю. Тогда и спрошу, всё ли у неё ОК.

Зина обидно засмеялась.

— Ну ты и… Мы были как две подружки, заботились об одном и том же мужичке. Столкнулись и разбежались? А косточки перемыть?

— Если там что-то интересное, за ужином просветишь.

— Ох, какие мы твердокаменные… Будто и не любопытно. Не верю! Ладно — за ужином.

Хоть голова была занята другим, Андрей не без удивления отметил, что практически выбросил наездницу из головы. Расстались-то всего месяц или два назад… А по его субъективному времени прошло много больше за счёт пребывания в 1942-м году. Причём многие выходы в прошлое были весьма горячие, и поймать пулю даже легче, чем в тот раз, когда его пытался достать Авгидор. Поэтому за столом слушал болтовню сожительницы не так чтобы слишком внимательно.

— У неё всё хорошо и всё по-прежнему. Одна. В активном поиске, но безуспешно. Знает, что у нас бурлит жизнь в обоих потоках времени, смирилась. Привыкла даже.

— Не спрашивала, ты ночуешь в отдельной спальне или в моей? У неё был пунктик подозрительности на этот счёт.

— Спрашивала, — хихикнула Зина. — Я ответила уклончиво. Прости, не могла себе отказать. Но на самом деле… Не хочешь ей позвонить раньше Нового года?

— Смысл? Она выкатила условие: или я, или походы в прошлое. Мне пришлось выбрать второе. Ничего не изменилось.

— Она изменилась. Мне кажется, больше не настроена столь категорично. Вдруг сама позвонит?

Андрей к тому времени прикончил антрекот с горошковым салатом и налил себе чай.

— В одну реку не войдёшь дважды.

— А в одну женщину — запросто. Причём много раз и с удовольствием. Не смотри так! Да, в меня ещё никто не входил, но все уверяют: если понравилось с самого начала, то и потом в радость. Ты же ни с кем после неё…

— Нет, если тебе важны столь животрепещущие подробности. Но, Зин… При моём образе жизни, этом небывалом задании, неопределённости, постоянном риске… Какие, к чёрту, отношения? Ты — единственная девушка-единомышленник, но неприкосновенна как родная сестра. У нас же не «Игра престолов», мы не Джейме и не Серсея Ланнистеры.

— Главное, ты — не Тирреон Ланнистер. Тот малыш ни в жизнь не донёс бы меня раненую на руках сколько-то километров по лесу.

— И даже не белый ходок. Спасибо за заботу о моей личной жизни, принцесса Дейнерис, в чём-то странном рождённая, а я иду отдыхать. Ночь обещает быть трудной.

…Она началась рутинно, как и многочисленные предыдущие, когда каждое действие повторено много раз, все знают свою роль. Андрей открыл портал по старой метке — на окраине большого еврейского кладбища, заросшего высокими деревьями. В их листве шуршал ветер, чёрный прямоугольник перехода (в гараже, естественно, без освещения) был почти неразличим на уходящей вглубь рядов могил аллее.

Не страдая фобиями и предрассудками, Андрей предпочёл бы ночью по кладбищу не шастать. Вряд ли из опасений, что некий мертвец встанет из могилы и начнёт душить лишёнными кожи пальцами, в любой реальности живые люди, особенно с оружием наизготовку, куда опаснее мифических существ, а встреча с ними неизмеримо более вероятна.

Нет, даже не так… В кладбищенском уединении проглядывает нечто интимное. Вторгаясь сюда в ночной тьме, человек нарушает чьё-то личное пространство. Вообще, кладбище — не место для прогулок, а лишь для посещения усопших, он никогда не понимал праздно фланировавших и рассматривающих надмогильную архитектуру как экспонаты.

Ночное кладбище — мрачное место, но они пришли сюда работать, а не прислушиваться к эмоциям. 18 израильтян, взяв МП40, пулемёты и гранаты, рассредоточились полукольцом, прикрывая зону перехода со стороны городских улиц, служащих границей и кладбища, и гетто. Десяток бойцов Вашкевича выдвинулись к непрезентабельным домишкам.

Возможно, в Минске ближе к центральной Советской улице были кварталы исторической застройки, о которых стоит сожалеть, что не сохранились. Ну а что касается гетто и улицы Широкой образца 1942-го года, то для их приведения в симпатичный вид в первую очередь требовался бульдозер. Или экскаватор с шаром-молотом для сноса стен. В ночной темноте улочки гетто, не освещённые фонарями, да и из окон свет не падал, смотрелись уходящими в бездну провалами. Часть не была мощена даже булыжником, днём брызнул дождь, под ногами хлюпала грязь.

Андрей, выпустив обе команды, забрался назад в гараж и сел на складной стульчик в сантиметрах от 1942-го года.

Спасаемые опаздывали, только примерно через полчаса раздался отдалённый шум, потом шаги, детские голоса, шиканье матерей, чтоб дети вели себя тише…

И вдруг чёрное небо как салютом осветилось — в него взвились сигнальные ракеты — со стороны городских улиц. Не скрываясь, что уж тут таиться, Андрей заорал:

— Быстрее! Быстрее сюда, бего-о-ом!

И включил фонарик, чтоб лучше видели направление.

А ещё через несколько секунд загремели выстрелы. Он спрыгнул на землю, чтобы понять — откуда атакуют. Похоже, немцы прорвали ограждение и давят напрямую через кладбище. Судя по воющему звуку двух пулемётов и частым очередям МП40, израильтяне попробовали их задержать. А потом стрельба донеслась и со стороны еврейских кварталов, спасителей и спасаемых взяли в сжимающееся кольцо.

Первым к переходу примчался Вашкевич, буквально метнул пару подростков внутрь, их приняла Зина. Затем показался Олег, они встали вдвоём с Андреем у самого края — подхватывать и направлять людей.

Всё очень напоминало бой в Самохваловичах, но с одной существенной разницей — звуки стрельбы приближались чрезвычайно быстро, скоро пространство перед порталом начало озаряться вспышками близких выстрелов. Очень много грохотало гранат. Скорее всего, противник заранее предполагал, что придётся выкуривать обороняющихся из-за могильных плит.

Показались последние бойцы «Альфы», один прокричал:

— Там ещё больше сотни женщин и детей!

И упал. Похоже, пули летели уже со стороны гетто и практически в створ портала. Подстреленного подхватили двое и втолкнули в гараж, майор запретил кому бы то ни было прыгать обратно.

— Олег! Ни один израильтянин не вернулся! — воскликнул Андрей.

Действительно, евреи не приносили к переходу даже раненых, а при такой интенсивности пальбы и взрывов без ранений не обойтись.

Майор покачнулся у самого входа, наверно — решал, бежать ли к ним и пытаться эвакуировать хоть кого-то, но тут у самого порога мелькнул Айзекман.

— Не выходите! Я слетаю в гетто, вдруг ещё вытащу женщин с детьми!

Он побежал, выхватываемый из темноты отсветами выстрелов, потом взлетела красная ракета, и фигуру полицейского перечеркнула очередь.

— Закрывай портал… — глухо скомандовал майор.

С первого выстрела минуло лишь шесть с половиной минут. За это время они успели втащить в переход меньше сотни людей, большинство — дети, остальные — женщины и двое-трое стариков. То есть многие десятки брошены умирать… А люди из будущего ничего для них не могли сделать. Андрей опустился на пол гаража, стащил каску и обхватил голову руками.

— Ты чего? Ранен? — Олег присел рядом.

— Не задело. Другое… Знаешь, я в выходные водил Зину в театр на мюзикл «Бурлеск». Не смотрел? Не важно… Весёлая музыка, скачут полуголые тётки с фигурами подиумных мисок, надуманная мелодраматическая история со счастливым концом… и тут вот это вот всё. Наверно, солдатам в окопах было легче, они только эти окопы и видели.

— А я вижу другое. Нас начнут чихвостить: почему мы не закрыли портал и не вызвали подкрепление.

— Олег, без твоей команды…

— Знаю! Поэтому спросят с меня. Наш Костя, похоже, только ранен. Но 18 евреев — все остались там! Жизни положили, чтоб мы успели вывести как можно больше. И вот за них меня поимеют. Да хрен на него… — он вытер холодный пот со лба. — А как иначе? Схлопнуть квартал, вызвать стрелковую бригаду с ударными дронами и переколотить нахер всех наци и их полицаев Минска? Никто не позволит, нам же много раз говорили: никаких боёв в прошлом.

— Воевали израильтяне. Они нарушили приказ не ввязываться в горячее.

— Язык не повернётся их упрекнуть. А ведь раньше… Я как невзлюбил эту братию с самого начала, так и до сегодняшней ночи добрых чувств не питал. Но они — мои подчинённые, наши люди! И погибли. А ещё хуже будет… было… если кто-то раненым попал в плен. Его казнят, но выпытают всё.

— Открой интернет и почитай, что история сохранила о ночи на 4 июня 42-го года. В любом случае ты прав. Парни — герои. Хоть евреи. Мне тоже стыдно, что поддевал их при каждом удобном поводе.

Андрей встал, помог подняться к командиру и пошёл к выходу из гаража — в морозную ночь 2026-го года.

* * *

ИНТЕРЛЮДИЯ

Из книги Артёма Драбкина «Партизаны и подпольщики»

Либерман Яков Наумович, ветеран подпольного движения минского гетто.

— Все погибли. Все наши, все мои друзья — Казинец, Миша Гебелев. И ещё много кто. Мы не были одной группой, их больше десятка, каждый знал всего нескольких товарищей. Кто-то постоянно из гетто доносил немцам, надеясь выжить… Немцам верить нельзя. Никто не выжил из оставшихся! Мне удалось бежать, со мной Херш Смоляр, партизанили до 44-го. Гебелева убили в августе, вскоре после первого восстания.

— Расскажите подробнее о событиях в ночь на 4 июня 1942-го года.

— Я был там, верно. Акцию готовили другие, они должны были переправить двести человек детей и женщин через подземный ход за улицу Клары Цеткин, оттуда увести в леса. Хоть кого-то спасали! Ты представь… В Минске перед войной всего-то было тысяч двести жителей. А в гетто нагнали сотню тысяч! Со всей Белоруссии, часть из Польши. И уничтожали. Выходит, надо было перебить половину города! И сволочи справились. Одних только погромов гетто пережило — семь! Множество людей умерло просто от болезней и голода. Кого не скосили голод, хворобы и полицейская пуля, уехали в Тростенец. В крематорий. Да, про 4 июня… Наши дали бой. Откуда-то достали два пулемёта, автоматы, гранаты.

— Вы участвовали?

— Непосредственно — нет. Моя ячейка только собрала эвакуируемых. Шли три моих дочки, старшая вела младших, жена-то умерла в апреле… Мы вели их к кладбищу, как вдруг слышу — впереди выстрелы, со стороны Кларочки (улицы Клары Цеткин — прим. автора). Сзади лай собак, крики по-нашему и по-литовски. Всё, окружили. Мы врассыпную. А куда деться? Дома закрыты, ставни наглухо. Понятно — боятся. Я с дочками добежал до родни, стучусь: Циля, открывай! Она девочек впустила, а полицаи близко уже… Надо увести! В дом ворвутся — всех убьют! Бегу дальше, за мной собака, тёмный проулок, потом тупик… Вскарабкался на сарай, все руки в кровь ободрал, собаки внизу прыгают, лают… Вдруг голос слышу: «пойдзем, хлопцы, потым гэтага жыда дастанем». И ушли…

— А чем закончился бой у кладбища?

— Погибли, конечно, всё. Но и полицаев отправили в ад — много. А на следующий день был погром. Страшный. Мстили. Нас выволакивали из домов, избивали. По малейшему поводу и без повода стреляли — прямо в голову. Девок и молодых женщин насиловали прямо на улице, не стесняясь. Софу, старшую мою, красавицу — прямо на моих глазах! И застрелили… (плачет, прерывает рассказ)

— Немцы?

— И немцы. Но преимущественно — местные. И литовцы.

— Продолжайте. Если возможно.

— В погроме погибло ещё больше, чем в том бою, но нам, евреям гетто, всё равно путь был один… Мне минуло девяносто, и я тоже отправлюсь далеко-далеко, где меня ждут Софа, Ривка, Сара — все три мои дочки, не пережившие 42-й год. Звёздочки мои! Скоро мы будем вместе.

* * *

Восемнадцать обнажённых тел лежали на столах отдельно — в низком длинном бараке около гетто. Генрих Мюллер, привычный к осмотру трупов ещё со времён службы в криминальной полиции, натянул перчатки и приблизился к первому.

За окном слышались выстрелы, крики, плач, топот, звон стекла. Минская полиция предавалась любимому развлечению: еврейскому погрому.

— Герр группенфюрер! — поторопился чин из местного Гестапо, отобравший тела повстанцев и первым исследовавший их, после чего осмелился просить высокое начальство лично убедиться, что убившие свыше четырёх десятков минских полицейских — отнюдь не рядовые аборигены гетто. — Прошу заметить: хорошо питавшиеся, мускулистые. С отличными зубами, коротко стрижеными волосами, ухоженные. Высокого роста.

— И все — обрезанные, — обронил генерал. — Не местные, но евреи. Большинство убито попаданием в голову.

— Так точно! Секрет их живучести в особых кирасах из лёгкого, но чрезвычайно прочного сплава. Пробиваются только винтовочной пулей с близкого расстояния, осколки гранат отражают.

— Что ещё необычного?

— Нижнее бельё. Трусы, сорочки без пуговиц, они очень хорошего качества. Гимнастёрки, пилотки и штаны — обычные большевистские, только ни у кого ни знаков различия, ни звёздочек. Такие вполне могли остаться в гетто после драпа большевиков. Но нижнее…

— Понятно. Что ещё?

— Ни у одного нет при себе ни документов, ни чего бы то ни было личного. Пустые карманы! Папирос и спичек даже. Лишь у одного нашёл фотокарточку, тоже чрезвычайно качественную. Представьте, герр группенфюрер, цветную!

Край фотографии был заляпан кровью, но в целом она практически не пострадала. Была размером с почтовый конверт и действительно отличалась редкой сочностью красок. Даже в Гестапо пользовались обычной чёрно-белой фотосъёмкой, цвет — невиданная роскошь.

Со снимка на немецкого генерала радостно таращилась типично еврейская семья — мужчина в пёстрой рубашке, баба в легкомысленно коротком платье и целый выводок из трёх маленьких поганцев. Фотограф запечатлел их на фоне моря, вплотную подступающего к городу с высокими зданиями, гораздо выше, чем любое в Германии, кроме, наверно, шпилей церквей.

— Вот и ответ, гауптштурмфюрер. Отвратительные твари, американские евреи, чтоб их… Только в Америке такое возможно. Это набережная Лос-Анджелеса или Нью-Йорка. Лишь американцы способны конкурировать с учёными Рейха в создании сплавов или строить абсурдно высокие небоскрёбы.

Но это не всё… Мюллер морщил лоб в предельном напряжении мысли, пытаясь понять, что это значит.

Военные США вряд ли отправят спецназ в гетто. Спасение нескольких сотен или тысяч евреев никак не повлияет на успех на поле боя. А вот тайные объединения сионистов вполне способны — чисто из национальной солидарности.

Генерал умолчал, что американское вмешательство объясняет и присутствие аппаратуры, обеспечивающей исчезновение людей и машин. К великому сожалению, захватить технику не удалось. Но в любом случае уничтожение группы американских евреев заставит их свернуть операции хотя бы на время, это — чувствительный удар по врагу.

— Похоронить падаль в общей яме. Дайте задание своим людям выяснить — как эти заокеанские выродки попали в гетто, быть может, здесь ещё есть такие. Поторопись! Скоро СД уничтожит гетто полностью, тем самым сотрёт нужную нам информацию. Все их кирасы доставить на мой самолёт, сегодня же улетаю в Берлин.

Он быстрым шагом покинул барак и направился к машине. Несмотря на одержанную победу, гетто его нервировало и раздражало. Казалось, даже слепые стены без окон смотрят ненавидящим взглядом, а то и взглядом через прицел… Нырнул в салон «мерседеса» с заметным облегчением.

В воздухе группенфюрер не отдыхал ни минуты, прокручивая в голове, в каком свете представить случившееся рейхсфюреру. Восстание в гетто, пусть малочисленное и тут же подавленное полицией, всё равно событие достаточное, чтоб сведения дошли до Гиммлера. Каждая из служб припишет себе заслуги по укрощению расово неполноценных бунтовщиков.

А что Гестапо?

Когда «юнкерс» уже выпустил шасси и приступил к снижению, Мюллер принял окончательное решение не оповещать патрона об участии тайной полиции в подготовке облавы на американцев, стоит считать, что Гестапо Минска подключилось лишь на этапе расследования. Американский след тоже не имело смысла выпячивать, иначе начнутся упрёки: почему не задействованы силы СД и ваффен-СС.

«Особый сплав» в кирасах евреев имеет какую-то ценность, но в любом случае это оснащение для подразделений специальных операций, в массовом масштабе, особенно в условиях намечающегося дефицита цветных металлов, оно неприменимо. Поскольку Вермахт находится в заведомо выигрышной ситуации и вот-вот дожмёт большевиков, вырвав доступ ко всем богатствам русской земли, пусть он использует своё преимущество обычным оружием, безо всяких чудесных диковинок, перегружающих экономику.

Мюллер одержал победу в бою на еврейском кладбище Минска, но был достаточно мудр, чтоб не выпячивать каждый свой успех, если заявление о нём чревато проблемами и неудобными вопросами. Бронежилеты и фотография с видом набережной Тель-Авива со стороны Яффо отправились в тайное хранилище.