Самый ранний час в Мумбае всегда принадлежал женщинам и птицам. В три тридцать, когда даже самые запоздалые пьяницы уже спали в канавах у вокзала Виктория, в квартале Донгри женщины в выцветших сари спускались по узким лестницам, неся на головах медные кувшины и глиняные горшки. Вода из общего крана текла тонкой струёй, и очередь тянулась до самого угла. Они переговаривались шёпотом, чтобы не разбудить спящих детей: о ценах, о том, что старший сын соседки наконец нашёл место в типографии, о том, что в мечети опять собирают на Хилал-и-Ахмар.

В четыре пятнадцать над крышами пролетела первая стая ворон. Они каркали хрипло, перелетали с карниза на карниз, стучали когтями по ржавому железу. За ними потянулись голуби, потом майны с жёлтыми клювами, потом маленькие зелёные попугайчики, которые гнездились на пальмах у Грант-роуд.

В четыре сорок пять молочники из Матхурского квартала уже шли по переулкам с бидонами на головах. Их босые ноги шлёпали по лужам, оставшихся после ночного полива улиц. «Ду-удх! Свежий ду-удх!» — тянули они протяжно, и эхо отражалось от стен домов, построенных ещё при португальцах.

В пять часов муэдзин с минарета мечети Джама Масджид поднялся по узкой винтовой лестнице и начал утренний азан. Голос был слегка хрипловат, но очень сильный и мелодичный. Он плыл над крышами, проникал в открытые окна и будил спящих. В ответ из мечети Мохаммеди, из мечети Минера, из мечети Заккария подхватили другие голоса, и на несколько минут весь мусульманский Мумбай превратился в огромный хор. Люди вставали, умывались ледяной водой из кувшинов, стелили коврики и поворачивались лицом к Мекке.

В индуистских домах женщины зажигали лампадки перед маленькими алтарями из дерева и латуни. Запах сандаловых палочек и ладана поднимался вверх и смешивался с ароматом свежеиспечённых чапати и пури. В парсийских домах старики в белых дхоти читали утренние молитвы перед огнём, который никогда не гас в домашних храмах огня.

К пяти тридцати улицы уже наполнились движением. По Грант-роуд потянулись первые трамваи, ещё почти пустые; красные вагоны с жёлтой полосой скрипели на поворотах. Кондукторы в хаки зевали, проверяли билеты у редких пассажиров — ночных рабочих с фабрик, пекарей, уборщиков. Велосипедисты в белых рубашках и узких брюках звенели звонками, рикши бежали босиком. Коровы, как всегда, шли посреди дороги, и движение замирало, пока священные животные не соизволяли свернуть в сторону.

На Кроуфорд-маркете уже кипела жизнь. Торговцы расстилали на тротуарах циновки и раскладывали товар. Горы манго разных сортов: зелёные, ещё твёрдые альфонсо, жёлтые, как масло, пайри, красноватые тотапури, мелкие дашери, огромные лангры. Связки бананов, только что привезённых из деревень за Тхане. Корзины с кокосами, аккуратно сложенными пирамидами. Мешки с красным чили, куркумой, зирой, корицей, кардамоном, гвоздикой, чёрным перцем. Мальчишки-подмастерья носили вёдра с водой и поливали мостовую, чтобы пыль не поднималась.

Женщины в ярких хлопковых сари, с корзинами на головах, уже выбирали овощи. Они щупали помидоры, нюхали кинзу, торговались из-за каждой анны. «Восемь анна кило!» — кричал торговец. «Шесть!» — отвечала женщина. «Семь с половиной, и то только потому, что ты моя постоянная покупательница!» — уступал он. Старик-парс в белоснежном дхоти и чёрной бархатной шапочке продавал гранаты и финики из Персидского залива. Он аккуратно разрезал один гранат ножом, показывал рубиновые зёрна; сок капал на белую ткань, оставляя тёмные пятна. «Только что с дерева, бибихан! Сладкие, как мёд из Кашмира!»

По Фаунтен-роуд шли служащие в европейских костюмах, с зонтами от солнца и свёртками с завтраком — лепёшки с картофелем и горохом, завёрнутые в банановый лист. У ворот рынка мальчишки лет десяти предлагали прохожим леденцы на палочках, пачки сигарет «Scissors» и «Passing Show», свежие газеты «Times of India», «Bombay Chronicle», «Bombay Samachar» и «Kaisar-i-Hind» на урду. Женщина в синем сари жарила на огромной сковороде пав-бхаджи, и запах жареного масла, лука, чеснока и специй разносился на всю улицу, заставляя прохожих останавливаться и покупать порцию в бумажном кулечке за две анны.

К семи часам солнце поднялось высоко и стало немилосердно палить. Асфальт начал размягчаться, и подошвы оставляли на нём чёткие следы. Люди прятались в тень, под навесы из пальмовых листьев и мешковины. Даже собаки забрались под телеги и лежали, высунув языки. Только в порту работа не прекращалась: краны поднимали ящики с чаем из Ассама, хлопком из Беррара, джутом из Бенгалии, марганцевой рудой из Центральных провинций. Матросы в тельняшках таскали канаты; оттуда тянуло запахом смолы, рыбы и пота тысяч людей.

К двенадцати часам движение почти замерло. Улицы опустели, ставни закрылись, только редкие рикши ещё катались в поисках пассажиров. В домах женщины готовили обед: запахи жареного лука, чеснока, зиры, кориандра, тамаринда, имбиря, шафрана поднимались вверх и висели в воздухе. Дети спали на циновках в комнатах. Мужчины дремали в гамаках, подвешенных между стенами узких двориков. Даже мухи летали лениво, будто утопая в раскалённом воздухе.

Но к шести часам город снова оживал. Солнце клонилось к западу, тени удлинялись, и с моря потянул лёгкий бриз. Люди выходили из домов, открывали лавки, поливали цветы в горшках на балконах — красные гибискусы, жёлтые канны, белые жасмины. На Чоупатти уже собирались первые семьи: расстилали на песке коврики и старые одеяла, покупали у разносчиков пани-пури, бхел-пури, сев-пури, жареные початки кукурузы, посыпанные красным перцем и лимонным соком, сахарный тростник, который продавцы давили прямо на месте в маленьких прессах. Дети бегали босиком по мокрому песку, кричали, смеялись, плескались в воде, оставляя на песке тысячи маленьких следов.

Именно в этот час, когда дневная жара наконец отступила, а вечерняя прохлада только начинала проникать в переулки, в кафе «Нур» было особенно людно.

Кафе пряталось в узком переулке между Грант-роуд и Ламмингтон-роуд, в старом трёхэтажном доме с облупившейся охристой штукатуркой, деревянными ставнями и балконами, заставленными горшками с базиликом, мятой, перцем чили и цветущими бугенвиллеями. Над входом висела вывеска арабской вязью, уже потемневшая от времени и муссонных дождей. Внутри было прохладно: толстые стены и высокий потолок спасали от дневного зноя. Пол был цементный, вытертый до блеска десятками тысяч ног. По стенам висели выцветшие фотографии: Кааба в Мекке, портрет Мухаммеда Али Джинны в очках, старый календарь за 1935 год с видом на мечеть в Дели, большая карта Индии. Под картой — полка с сборниками стихов Мухаммада Икбала, несколькими номерами журнала «Аль-Хилал» и пачкой листовок, спрятанных под старой газетой.

Во внутреннем дворике, под огромным манговым деревом, чьи ветви закрывали небо густым зелёным шатром, стояли длинные деревянные столы и скамьи, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет. Здесь было ещё прохладнее: листья шелестели от ветра, и время от времени с веток падали спелые манго, которые Рафик, хозяин и единственный официант, тут же подбирал и уносил на кухню — либо для гостей, либо на продажу по две анны за штуку.

В этот вечер дворик был почти полон.

За первым столом сидели четверо студентов из колледжа Святого Ксаверия — худые, в белых рубашках и брюках цвета хаки, с книгами под мышкой. Они пили холодную лимонную воду со льдом и громко спорили: один доказывал, что Ганди слишком мягок, другой — что без ненасилия ничего не выйдет, третий — что надо брать пример с ирландцев, четвёртый просто молчал и пил.

За вторым столом пожилой парс в белоснежном дхоти и чёрной бархатной шапочке читал газету «Jam-e-Jamshed» и пил чай маленькими глотками.

За третьим сидели трое рабочих из текстильной фабрики в Пареле; они ели рис с куриным карри, далем, чапати и огурцами, запивая всё это сладким чаем с кардамоном. Они говорили о том, что в этом месяце опять задержали зарплату на неделю, что мастер-англичанин опять орал на всех, что надо бы устроить забастовку, но страшно.

В углу сидели торговцы тканями из Кроуфорд-маркета, курили кальян и обсуждали, как упали цены на манчестерский хлопок после новых пошлин и как выгодно теперь покупать японский ширтинг, который идёт через Шанхай.

В самом дальнем углу, под самой густой тенью мангового дерева, сидели двое.

Первый — высокий, худощавый мужчина лет тридцати восьми, с аккуратно подстриженной бородой и в белой хлопковой шапочке. На нём была лёгкая бежевая курта с короткими рукавами и серые брюки, а на ногах — сандалии. Это был Абдул Карим, бухгалтер экспортной фирмы «Шах и сыновья» на Баллард-Эстейт. Он жил в двух комнатах прямо над кафе уже девятый год, знал каждого постоянного посетителя по имени и считался здесь своим человеком.

Рядом с ним сидел человек лет тридцати — тридцати двух, плотного телосложения, с широкими плечами и густой чёрной бородой, аккуратно подстриженной. На нём была длинная белая курта до колен и чёрные брюки. Это был Мохаммед Али, по прозвищу Молла-джи, хотя никакого духовного сана он не имел. Он держал маленькую лавку книг и газет на углу Грант-роуд и Ламмингтон-роуд и был известен тем, что мог достать любой запрещённый номер «Инкилаб», «Коммунист», «Аль-Хилал» или свежие листовки Абдул Карим Халикуззамана и Чаудхури Рахмат Али.

Они пришли почти одновременно, около шести вечера. Сели за свой привычный столик в углу, заказали чай с кардамоном, большую порцию самсы с картофелем и горохом, кебабов из баранины, бирьяни с курицей, овощное раита и миску солёных огурцов. Рафик принёс всё быстро: глиняные стаканы с дымящимся чаем, тарелки с горячими треугольными пирожками, миску с рисом, окрашенным шафраном, большую тарелку с бараниной в густом соусе с луком, помидорами и мятой. Они ели не спеша, разговаривая о мелочах: о том, что в этом году манго особенно сладкие, что цены на рис опять подорожали на две анны за килограмм, что мать Карима опять жалуется на ноги и просит привезти мазь из аптеки на Дхоби-Талао, что в мечети Мохаммеди опять собирали на Хилал-и-Ахмар и люди давали, кто сколько может.

Когда тарелки опустели, а чай остыл, разговор стал серьёзнее.

Карим отодвинул пустой стакан и тихо спросил:

— Ну что, брат, есть новости с севера?

Молла-джи кивнул, глядя на падающее с ветки манго.

— Есть. И очень хорошие. Груз вышел из Ташкента двенадцатого апреля. Ящики длинные, тяжёлые, обшитые мешковиной, на каждом трафарет «Сельскохозяйственные машины и запчасти. Ташкент — Кабул». Погонщики наши, из Андижана, Оша, Ферганы и Самарканда — проверенные люди, с ними уже двенадцать лет работаем. Сейчас они уже прошли перевал Саланг, идут через Бамиан и Газни. К двадцатому мая будут в Пешаваре, если погода не подведёт и снег в горах окончательно растает.

Карим медленно кивнул.

— Сколько всего в этой партии?

— Пять тысяч триста винтовок Мосина-Нагана, все новые, тридцать шестого года выпуска, прямо с завода. Двенадцать миллионов патронов в цинках по тысяче двести штук. Сто двадцать ручных пулемётов Дегтярёва с запасными дисками. Двести ящиков с ручными гранатами РГД-33 и ещё пятьдесят ящиков с взрывателями и запалами отдельно. Потом, говорят, осенью пойдут пушки — семидесятишестимиллиметровые полковые, пятнадцать штук уже стоят в Термезе на платформах, и лёгкие танки, пятнадцать машин, быстрые, с пушками и пулемётами, уже покрашенные в песочный цвет.

— А как сюда довезут?

— По частям, как всегда. Сначала до Лахора. Там перегрузят в вагоны почтово-багажного поезда, пойдут как хлопок из Мултана, шерсть из Кветты или чай из Ассама. Потом часть в Дели, часть в Агру, часть в Канпур, Лакхнау, Аллахабад и Джабалпур. А оттуда уже мелкими партиями — сюда, в Калькутту, в Мадрас, в Хайдарабад, в Лахор и Карачи. Главное, чтобы до Мумбая дошло чисто. Британцы сейчас всех ищеек на северо-запад спустили. После того как Факир из Ипи опять поднял Моманд, Вазиристан и Мехсуд, они там каждого мула обыскивают, каждого погонщика допрашивают.

Карим задумчиво погладил бороду.

— У нас в доках люди есть?

— Есть. Сайед Хусейн на складе номер девять, Ахмед-бхай на десятом, молодой Риаз на кране, старик Муса — сторожем работает уже двадцать пять лет, и ещё племянник Сайеда — Исмаил, который на таможне. Они всё организуют. Но нужно, чтобы кто-то встретил последний вагон на вокзале Виктория ночью, когда смена меняется в два часа. И проводил до Мазгаона. У тебя фургон есть?

— Есть. Старый «Моррис», но ходит исправно. Скажем, что везём ткани из Ахмедабада или хлопок из Бхаруча. Документы у меня на фирму, никто не придерётся.

Молла-джи кивнул.

— Хорошо. Людей задействовано минимум. Ты, я, Сайед, Ахмед, Риаз, Аббас и Касим из Донгри. Они с детства вместе росли, молчат, как рыбы. Никаких лишних. И никаких записей. Всё надо держать в голове.

Они помолчали. Ветер прошелестел листьями, с ветки упало спелое манго и покатилось по земле. Рафик подбежал, подобрал его и улыбнулся.

Карим продолжил:

— А что из Кабула известно?

— Король Захир Шах молодой, но дядя его, Хашим-хан, дело знает твёрдо. Уже подписали все бумаги с Советами. Дороги будут строить советские инженеры — через Саланг и через Шибар. Летом начнут, к зиме первая уже будет готова для десятитонных грузовиков. Училище открывают — сначала обучать будут в Ташкенте, потом попозже начнут учить прямо в Кабуле. Через два года у афганцев будет настоящая армия, не те восемьдесят тысяч с берданками и ли-энфилдами девяностых годов.

— А племена?

— Племена уже готовы. Как только увидят, что у афганцев появились танки и пушки, сразу поднимутся. Двадцать тысяч винтовок мы им отдельно передадим. Вазиристан, Белуджистан, Моманд, Мехсуд, Махсуд, вся линия Дюранда загорится одним факелом. Британцам придётся держать там не двадцать тысяч штыков, а все сто пятьдесят — сто восемьдесят тысяч. И в Пешаваре, и в Кветте, и в Кохате, и в Банну, и в Танке, и в Дера-Исмаил-Хане. А это значит, что здесь, в Мумбае, в Калькутте, в Лахоре, в Дели солдат станет меньше.

Карим тихо усмехнулся:

— Давно пора. Столько лет они сидят у нас на шее. Пора и нам зубы показать.

Молла-джи кивнул.

— Пора. И не только нам. В Лахоре уже собирают добровольцев. Говорят, если Джинна-сахиб даст слово, то за неделю сорок тысяч пойдут через перевалы. В Калькутте товарищи из Коммунистической партии уже связь наладили с профсоюзами на джутовых, чайных и угольных фабриках. Как только винтовки придут — сразу начнётся большая забастовка. На месяц-два они парализуют порт и железную дорогу. В Мадрасе тоже люди есть — в Мадуре, в Тричинополи, в Коимбаторе. В Хайдарабаде Низам уже тайно встречается с нашими. А в Пенджабе сикхи из Акали Дал говорят открыто: «Если мусульмане встанут — мы будем рядом, плечом к плечу».

Они пили чай с миндалём и фисташками, который Рафик принёс без их просьбы, от себя. За соседними столами разговоры стихли — люди уже расходились. Остались только они да пожилой парс, который всё ещё читал газету при свете лампочки.

Карим спросил:

— А когда точно ждать первую партию здесь, в Мумбае?

— Первая партия — тысяча двести стволов — должна прийти в Мумбай в начале июня. Остальное — до конца июля. Потом начнём раздавать по мечетям, по рабочим кварталам, по деревням в Конкане и Декане. По пять — десять винтовок на район, не больше. Чтобы не вспугнуть. А инструкторы будут. Пятеро уже находятся в Пешаваре и ждут. Афганцы их примут как своих, потом переправят сюда под видом торговцев коврами или сухофруктами.

Они посидели ещё почти час. Уже совсем стемнело. Зажглись жёлтые лампочки под навесом. Рафик начал убирать столы, складывая стаканы в большой таз.

Карим встал, положил на стол десять анн.

— Пора. Завтра с утра надо быть в конторе, потом к матери в Донгри.

Молла-джи тоже поднялся.

— И мне пора. В лавке заказ из Лахора пришёл — четыреста экземпляров «Пакистан-нама» Джинны и двести «Теперь или никогда» Чаудхури Рахмат Али. Надо спрятать получше.

Они пожали друг другу руки и вышли на улицу.

Ночь окончательно вступила в свои права. Над Мумбаем висела огромная луна, отражаясь в водах Аравийского моря. На Чоупатти ещё горели костры, и доносились звуки тамтамов, смеха и песен. В порту разгружали очередной пароход из Карачи. А в узких переулках только редкие фонари освещали путь ночным прохожим.

А далеко на севере, за перевалами Гиндукуша, под холодными звёздами медленно двигался караван. Сто тридцать мулов и двадцать верблюдов. Погонщики в чалмах и шерстяных жилетах шли рядом, изредка покрикивая на животных. Дорога была трудной, но они знали: то, что они везут, изменит историю.