5 декабря 1937 года.

Марко уже три недели жил в одном режиме: подъём в пять сорок, кофе без сахара, быстрый просмотр сводок о происшествиях за ночь, затем дорога к кварталу, где стоял дом Раса Уольдэ-Гийоргиса.

Это был один из самых богатых кварталов Аддис-Абебы. Здесь жили только очень состоятельные люди: крупные торговцы, высокопоставленные чиновники, иностранные консулы, несколько богатых армян и греков. Все друг друга знали в лицо, по имени, по автомобилям, по прислуге. Чужак, даже в хорошей одежде, сразу бросался в глаза. Обычным жителем квартала Марко быть не мог — его бы заметили в первый же день.

Поэтому он действовал иначе. Он использовал машину как единственную возможную точку наблюдения, но менял её по несколько раз за день. Иногда это был тёмно-зелёный «Фиат 509» с потрёпанным верхом, который он брал у одного из механиков. Иногда — серый «Балилла» с затемнёнными стёклами. Один раз он даже взял старый грузовичок с надписью «Поставки вина и оливкового масла» — машина стояла у края квартала под видом ожидающего разгрузки поставщика. Каждый день была новая машина, новое место наблюдения, новая легенда.

Он никогда не парковался ближе двухсот метров к воротам Раса. Всегда выбирал места, откуда виден был только подъезд к дому: угол улицы с хорошим обзором, поворот к соседнему особняку, тень высокой пальмы или акации. Стёкла машины были слегка закопчены изнутри сажей, чтобы скрыть лицо. На сиденье рядом всегда лежал свёрток с едой, газета, иногда пустая корзина — чтобы в случае чего можно было сказать, что он ждёт кого-то из прислуги с рынка или привёз продукты по заказу.

Он старался приезжать раньше всех, когда квартал ещё только просыпался, и уезжать, как только начиналось обычное утреннее движение: слуги открывали ворота, выезжали автомобили хозяев, начинали ходить разносчики. Марко знал: если он задержится слишком долго на одном месте, кто-нибудь из местных обязательно обратит внимание. Поэтому он приезжал уже на другом автомобиле.

Войзеро Летемика стала появляться здесь регулярно — раз в четыре-пять дней. Никогда не приезжала по одному и тому же графику. Но её всегда привозил тот же чёрный «Мерседес».

Марко фиксировал каждое появление в маленьком блокноте:

19.11 — 10:41–13:19; 23.11 — 14:12–16:53; 27.11 — 09:18–11:59; 1.12 — 11:33–14:08.

Сегодня, 5 декабря, она приехала в 10:17.

Марко сидел в тёмно-зелёном «Фиате», припаркованном под углом за два дома от особняка Раса. Войзеро поднялась по ступеням крыльца в светло-сером платье. Дверь открылась прежде, чем она успела постучать. Она вошла. Дверь закрылась.

Он записал: 5.12.1937 — 10:17. Очередной визит.

Потом закрыл блокнот и опустил голову на сложенные руки, лежавшие на руле. Три недели. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда через плечо. Ни одного намёка на спешку или страх.

Это начинало его выматывать. Он понимал: то, что он видит, — это только поверхность. А настоящая жизнь дома Раса происходит где-то за пределами видимого: в комнатах, куда не достаёт взгляд из припаркованного автомобиля, в подвалах, на заднем дворе, за тяжёлыми дверями второго этажа.

В 13:04 Войзеро вышла. Машина уже ждала её. Она уехала.

Марко завёл мотор, медленно выехал из тени и поехал в участок кружным путём, через другой квартал, чтобы удостовериться, что за ним нет слежки.

В кабинете на столе лежали три рапорта, две фотографии Войзеро, схема квартала и список всех, кто за последние три недели входил и выходил из дома Раса. Кроме Войзеро это были только трое слуг, один повар, дважды приходил какой-то пожилой армянин с портфелем и один раз — молодой человек в форме местного офицера, пробывший сорок минут.

Ничего.

Марко вызвал к себе двух капралов — Луку Монтани и Пьетро Дзани. Оба до армии работали электриками в Турине. Оба умели держать язык за зубами.

Когда они вошли, Марко не стал долго ходить вокруг да около.

— Слушайте внимательно. Нам нужно попасть внутрь дома Раса Уольдэ-Гийоргиса. Не для ареста. Не для обыска. Просто посмотреть, кто там бывает, когда Войзеро Летемика туда приходит.

Лука и Пьетро переглянулись.

— Как? — спросил Лука.

— Отключим свет в квартале. На двадцать-тридцать минут. Не весь район, только четыре-пять ближайших домов, чтобы выглядело естественно. Скажете, что авария на линии, короткое замыкание. Оденете обычную рабочую одежду, возьмёте сумки с инструментами. Представитесь итальянскими электриками из компании, которая обслуживает новые линии в северных кварталах. Я дам вам бланк с печатью. Скажете, что вас прислали проверить напряжение и заземление после жалоб соседей.

Пьетро задумчиво потёр подбородок.

— А если не пустят?

— Тогда уйдёте. Без шума. Но постарайтесь попасть внутрь. Нужно хотя бы пройти по первому этажу, увидеть, кто там находится, когда она внутри. Если повезёт — заглянуть на второй.

— А если она там? — спросил Лука.

— Тогда тем более интересно, где именно она находится. И есть ли там кто-то ещё.

Они молчали несколько секунд.

— Когда? — наконец спросил Пьетро.

— Завтра. Утром. Войзеро обычно приезжает между десятью и двумя. Значит, отключим в девять сорок пять. Дадим им время почувствовать неудобство. Вы появитесь в десять десять — десять пятнадцать.

На следующий день всё прошло почти по плану.

В 9:47 в квартале погас свет. Сначала в одном доме, потом в соседнем, потом ещё в двух. Кто-то вышел на улицу, кто-то выглянул с балкона. Через десять минут Лука и Пьетро уже шли по тротуару с двумя большими брезентовыми сумками. На плечах висели широкие кожаные сумки с инструментом. На головах были одинаковые серые кепки.

У ворот Раса они остановились. Лука постучал три раза, уверенно, по-хозяйски.

Дверь открыл молодой слуга в белой рубахе. Посмотрел на них настороженно.

— Добрый день, — начал говорить Лука по-итальянски с сильным пьемонтским акцентом. — Мы электрики. Нас вызвали из муниципалитета. Проблема с электричеством во всём квартале. Нам нужно проверить проводку.

Слуга нахмурился, ничего не ответил, закрыл дверь и ушёл внутрь.

Через две минуты вернулся с другим мужчиной — лет пятидесяти, в тёмной накидке, со строгим выражением лица и внимательными глазами. Это был старший слуга Раса.

Лука повторил то же самое, только медленнее и с улыбкой. Показал сложенный лист с печатью. На бланке стояло: «Комиссариат электричества Аддис-Абебы».

Старший слуга долго смотрел на бумагу. Потом кивнул.

— Подождите.

Ещё через минуту дверь открылась шире.

— Заходите. Но только первый этаж.

Они вошли.

В прихожей было сумрачно. Света не было, горели только две масляные лампы. Пахло деревом, ладаном и чем-то сладковатым — возможно, это был кофе, который только что варили.

Лука сразу начал работать: достал тестер, провода, стал проверять розетки в большой гостиной. Пьетро пошёл следом, якобы осматривая распределительную коробку в коридоре.

Дом был большой. Высокие потолки, деревянные панели, ковры ручной работы. На стенах висели старые гравюры с изображением битв и львов. Всё выглядело дорого, но без показной роскоши.

Они проверили три комнаты первого этажа: гостиную, кабинет, столовую. Нигде никого, кроме двух слуг, которые ходили за ними по пятам.

Когда подошли к лестнице на второй этаж, старший слуга преградил путь.

— Наверх нельзя. Господин сказал — только первый этаж.

Лука пожал плечами.

— Хорошо. Но если проблема в главной линии, нам всё равно придётся проверить и наверху. Иначе вернёмся завтра.

Старший слуга покачал головой.

— Нет. Достаточно. Спасибо.

Они вышли. Через несколько минут электричество было включено.

В машине, уже на пути к участку, Пьетро сказал:

— Две комнаты на втором этаже были закрыты. Не просто двери закрыты — там ещё и задвижки снаружи. Тяжёлые, кованые. Как на старых складах. И ещё… когда мы были в коридоре первого этажа, сверху один раз скрипнула половица. Один раз. Потом всё стихло.

Марко слушал молча.

— Вы видели Войзеро?

— Нет. Ни в одной комнате. Если она внутри — то только наверху.

Марко кивнул.

Он вернулся в кабинет уже в сумерках. Закрыл дверь. Сел. Достал тот же блокнот.

Записал:

6.12.1937 — попытка проникновения. Доступ только на 1-й этаж. Второй этаж закрыт. Две комнаты на задвижках. Скрип половицы сверху во время нашего присутствия. Войзеро не обнаружена.

Потом долго смотрел на последнюю строчку.

Если её прячут — значит, она не просто гостья. Если её прячут от электриков, которые пришли по официальному поводу, — значит, в доме есть что-то, чего Рас не хочет показывать никому. Даже случайным итальянцам.

А если там не только она?

Марко откинулся на спинку стула. В голове медленно поворачивалась мысль, которую он гнал уже три недели.

Что, если Войзеро Летемика — это не главная фигура? Или она, наоборот, приманка, отвлекающая его?

Он встал. Подошёл к карте на стене. Провёл пальцем по линии от дома Летемики до рынка, от рынка до дома Раса. Потом дальше — на север, в сторону Дукема, где недавно горели посты.

Оромо. Двести винтовок. Возможно, пулемёт.

И где-то в этой цепи — Кассио Арборе. Человек, которого никто не видел уже давно.

Марко вернулся к столу. Достал из ящика фотографию Войзеро. Посмотрел на неё ещё раз.

Потом взял чистый лист и написал:

Возможные варианты:

Войзеро — любовница Раса. Всё объясняется просто. (Маловероятно — слишком много осторожности.)Войзеро передаёт информацию/деньги/документы. (Вероятно.)В доме скрывается кто-то важный. Войзеро — связь с внешним миром. (Наиболее вероятный.)

Он подчеркнул последний пункт. Осталось девятнадцать дней до Рождества.

Он закрыл блокнот. За окном уже стояла ночь. Марко надел шинель и вышел на улицу.

Он знал: теперь придётся действовать более нагло. Потому что если в доме Раса действительно кто-то скрывается — то это определённо кто-то важный. Тот, кого не должны видеть посторонние и о ком не должны знать власти. А значит, это уже война. Только тихая. И пока ещё невидимая. Но она уже началась.

* * *

7 декабря 1937 года. Москва. Кремль.

Настольная лампа с зелёным абажуром горела весь день — декабрьские сумерки приходили рано. На столе перед Сергеем лежала раскрытая большая карта Азии: от Кабула до Шанхая, от Токио до Калькутты. Несколько листов радиограмм были прижаты стеклянным пресс-папье. В углу кабинета тихо потрескивали последние угли в камине.

Дверь открылась без стука. Павел Анатольевич Судоплатов вошёл быстрым шагом, положил на край стола тонкую кожаную папку и сел в кресло напротив.

— Добрый вечер, Иосиф Виссарионович. Разрешите доложить?

— Добрый вечер, Павел Анатольевич. Присаживайтесь. Курить будете?

— Благодарю, товарищ Сталин, откажусь.

Сергей медленно кивнул, взял трубку, но набивать не стал — просто повертел в пальцах.

— Начнём с Китая. Прошёл ровно месяц с того дня, как в Чан Кайши стреляли на дороге под Нанкином. Как он сейчас?

Судоплатов открыл папку.

— Чан Кайши жив, полностью в сознании, рана зажила нормально. Однако сильно изменил режим. Практически не появляется на людях. Выезды — только в бронемашинах, причём каждый раз по три-четыре возможных маршрута, о которых знают лишь трое-четверо человек. Публичные выступления отменил до особого распоряжения. Даже с американскими советниками встречается теперь только в своей резиденции, да и то не чаще одного раза в десять дней. Охрану удвоили. Личную кухню проверили трижды.

— Осторожничает, — тихо произнёс Сергей. — И правильно делает.

— Да, Иосиф Виссарионович. Но самое главное — даже среди его собственных генералов растёт глухое недовольство. Многие в Гоминьдане, в том числе и убеждённые антикоммунисты, начинают открыто говорить в узком кругу: Чан ведёт Китай к американскому протекторату. Мол, сначала оружие, потом советники, потом кредиты под залог таможни, а там и концессии. Есть группировки, которые хотели бы совсем другого — особого пути, без Вашингтона и без Москвы. Пока это только разговоры за закрытыми дверями, но их уже не скрывают так, как месяц назад.

Сергей положил трубку на стол и откинулся в кресле.

— Американцы всё это прекрасно видят. Если Чана убьют — а люди, устроившие покушение, точно попытаются сделать это ещё раз, в этом я не сомневаюсь, — американцы не станут долго горевать. Сразу поставят на другую лошадку. Вопрос только — на кого именно?

Судоплатов чуть наклонился вперёд.

— Мы тоже в этом уверены, товарищ Сталин. Есть серьёзные основания считать, что уже сейчас в Ханькоу и Шанхае активно прощупывают нескольких генералов. Главные кандидаты — Ли Цзунжэнь и Бай Чунси из Гуансийской клики. Они достаточно сильны и при этом всегда держались на расстоянии от Чана. Американцы им нравятся больше, чем японцы, но меньше, чем Чан. Идеальная промежуточная фигура.

— Значит, Вашингтон уже готовит запасной вариант, — Сергей постучал пальцами по подлокотнику. — Хорошо. Пусть готовят. Чем больше игроков на доске — тем больше возможностей у нас. А что в Токио? Накамура всё ещё держит всё под контролем?

Судоплатов кивнул.

— Генерал Накамура сохраняет полную власть. Оппозиция среди офицеров практически ликвидирована. Те милитаристы, которые остались, сейчас молчат, потому что боятся чистки. Последний громкий процесс закончился две недели назад: расстреляли группу из девяти подполковников и майоров, обвинили в подготовке нового путча. Формально всё прошло под лозунгом «укрепления дисциплины». Накамура сейчас проводит линию на жёсткую централизацию. Армия и флот подчиняются ему напрямую, минуя традиционные штабы. Суды над коммунистами и левыми социалистами идут, но пока их немного — осудили около сорока человек за последние два месяца, и все без высшей меры. Основной удар пока отложен: Накамура хочет сначала стабилизировать экономику.

Сергей помолчал, глядя на карту.

— Перейдём к Афганистану. Что делают немцы?

Судоплатов перевернул страницу в папке.

— Активность выросла значительно. С начала ноября зафиксировано семь самолётов «Юнкерс» и два «Фокке-Вульф», которые совершали рейсы из Персии на аэродромы в районе Кандагара, Кабула и Герата. Они поставили афганцам стрелковое оружие, патроны, несколько десятков ящиков с ручными гранатами и радиостанциями. Приём осуществляют доверенные люди Файзуллы-хана. Немецкие «геологи» и «коммерсанты» уже работают в Пешаваре, Кветте и даже в Северном Вазиристане. Официально — это разведка нефти и хромитов. На деле же — налаживание контактов с племенными лидерами.

— А британцы?

— Молчат. Ни одной ноты в Берлин, ни одного протеста. Но по нашим каналам в Лахоре и Симле видно, что SIS усиливает агентуру в Пешаваре и на перевалах. Появились дополнительные посты с пулемётами вдоль линии Дюранда. Пока это всё на уровне усиления бдительности, но количество телеграмм из Индии в Лондон выросло втрое за последние четыре недели.

Сергей медленно провёл пальцем по карте вдоль линии Дюранда.

— Они ещё надеются, что немцы просто проверяют их реакцию. Думают: поблефуют — и отступят. Но в следующем году, Павел Анатольевич, у них будет совсем другая картина. Когда пойдут первые крупные караваны, когда пуштуны получат современное оружие в нужном количестве, когда начнутся первые нападения на британские гарнизоны — вот тогда Лондон поймёт, что это уже не проба сил. Это серьёзная угроза всей северо-западной границе Индии.

Судоплатов кивнул.

— К этому всё и идёт, Иосиф Виссарионович. По нашим подсчётам, к апрелю-маю немцы смогут поставить племенам не меньше восьми-десяти тысяч винтовок и полутора миллионов патронов. Этого хватит, чтобы организовать серьёзные беспорядки на полгода-год. А дальше — либо британцы договорятся с нами, либо начнут терять контроль над регионом.

Сергей встал, подошёл к карте и остановился напротив Афганистана.

— Пусть теряют. Чем сильнее они будут нервничать весной-летом — тем выгоднее нам будет разговаривать осенью следующего года.

Он повернулся к Судоплатову.

— Продолжайте внимательно следить за Афганистаном и за линией Дюранда. Но без активных действий. Только наблюдение. И каждую неделю я жду доклад. Мне нужно знать, когда немцы перейдут от поставок к организации отрядов. Это будет первый настоящий сигнал.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

Судоплатов закрыл папку и поднялся.

— Разрешите идти, Иосиф Виссарионович?

— Идите, Павел Анатольевич.

Дверь закрылась.

Сергей ещё несколько минут стоял у карты. Потом вернулся к столу, взял трубку и начал медленно набивать её табаком. Огонь в камине почти погас — остались только красные точки углей. Сергей думал о том, что конфликты во многих точках земли скоро перейдут в горячую фазу.