24 декабря 1937 года Нью-Йорк проснулся под ясным небом. Температура держалась чуть ниже нуля, и лёгкий морозец покрывал тротуары тонкой коркой льда, которая хрустела под тысячами ног. Город, переживший восемь лет депрессии, всё равно готовился к празднику. На улицах Манхэттена уже с утра появились продавцы жареных каштанов — их тележки дымились, распространяя сладковатый аромат по Пятой авеню и Бродвею. Дети в шерстяных шапках и коротких пальто бежали к витринам «Macy’s» и «Saks Fifth Avenue», где за толстым стеклом двигались механические фигуры: Санта-Клаус в санях, запряжённых оленями, эльфы, качающие колокольчики, и целые деревни из сахарного печенья и марципана.

Джейкоб Миллер вышел из своего дома в Бруклине в половине десятого утра. Он надел тёплое пальто из верблюжьей шерсти, которое купил ещё в Чикаго, серую фетровую шляпу и перчатки из тонкой кожи. В кармане лежал небольшой свёрток — это был подарок для приятеля в Куинсе. Метро «IRT» довезло его до Таймс-сквера за двадцать минут. Там, на перекрёстке 42-й улицы и Бродвея, толпа была особенно большой.

Над головой мигали огромные электрические вывески: «Roxy Theatre» афишировал рождественское шоу с живыми медвежатами, «Paramount» приглашал на премьеру фильма с Ширли Темпл, а «Radio City Music Hall» обещал «Christmas Spectacular» с девушками в коротких красных юбках и высоких сапогах, которые вот уже четвёртый год подряд выбивали ритм точными ударами каблуков.

Джейкоб прошёл мимо Рокфеллер-центра. Главная ёлка стояла в центре площади — это была шикарная семидесятифутовая (около 21 метра) ель из Алламачи, Нью-Джерси, привезённая на грузовике два дня назад. Её украшали пять тысяч разноцветных лампочек, гирлянды из серебряной фольги и стеклянные шары размером с грейпфрут. Под деревом уже катались на коньках десятки людей: дети в ярких шарфах, молодые пары, держащиеся за руки, и даже несколько пожилых мужчин в деловых костюмах, которые осторожно скользили по льду, опираясь на деревянные стулья. Вокруг ёлки стояли продавцы горячего шоколада в бумажных стаканчиках и продавцы пряников в форме звёзд и колокольчиков. Джейкоб остановился на минуту, посмотрел вверх — на самую верхушку дерева, где покачивалась большая золотая звезда, — и пошёл дальше.

Он направился к станции «Flushing Line» на 42-й улице. Поезд «BMT» был переполнен: семьи с детьми, коробками подарков и свёртками с едой ехали в гости к родственникам в Куинс. Джейкоб нашёл место у окна и смотрел, как за стеклом мелькают дома Лонг-Айленд-Сити — двух- и трёхэтажные кирпичные здания с маленькими двориками, где уже стояли первые рождественские ёлки в горшках. В некоторых окнах горели свечи, в других висели бумажные снежинки, вырезанные детьми.

В Джексон-Хайтс он пересел на «Flushing Line» и через полчаса вышел на станции в районе Форест-Хиллс. Оттуда до дома его приятеля Луи было пятнадцать минут пешком. Улицы здесь были тише, чем в центре: широкие тротуары, обсаженные клёнами, старые двухэтажные дома из красного кирпича с верандами и небольшими садиками. Множество крылец украшали венки из еловых веток, перевязанные красной лентой, а в окнах стояли электрические свечи с оранжевыми плафонами.

Дом Луи стоял на 78-й авеню — это был скромный двухэтажный коттедж 1910-х годов постройки, с серой черепичной крышей и белыми наличниками. На крыльце горела гирлянда из красных и зелёных лампочек, а у входа стоял деревянный Санта с мешком за спиной. Джейкоб поднялся по ступеням и постучал медным молотком в форме оленьей головы.

Дверь открыл сам Луи — невысокий, коренастый мужчина сорока двух лет, с густыми чёрными бровями и аккуратной бородкой. На нём был тёплый свитер из овечьей шерсти и домашние тапочки.

— Джейк! Заходи, пока не замёрз. Я как раз сварил кофе.

Внутри пахло свежей выпечкой и хвоей. В гостиной стояла небольшая ёлка, украшенная стеклянными шарами, серебряной мишурой и самодельными бумажными цепочками. Под ёлкой лежали несколько свёртков в яркой бумаге. На столе уже стояли чашки, тарелка с имбирными пряниками и кувшин с горячим сидром.

Они сели за стол. Луи разлил кофе, добавил в чашку Джейкоба сливки.

— Как у тебя всё прошло в Чикаго? Давно же не виделись, — спросил он, отламывая кусок пряника.

— Холодно. Ветрено, как всегда. Но главное, что работа сделана.

Луи кивнул, не спрашивая подробностей. Они знали друг друга с 1928 года, когда оба работали в одной фотолаборатории на Манхэттене. Луи теперь держал небольшую студию в Куинсе — снимал свадьбы, портреты детей, выпускные фото. Но иногда брал и «другие» заказы.

— Слушай, Джейк, — начал он, понизив голос. — В начале января будет одна работёнка. Ничего сложного, но нужно точное исполнение. Клиент платит хорошо. Ты в деле?

Джейкоб отхлебнул кофе. Горячий напиток приятно обжёг горло.

— Буду готов. Когда понадоблюсь — звони.

Они проговорили ещё минут сорок. Луи рассказал о своей дочке Рут, которой в марте исполнится семь, и показал её недавний рисунок — кривоватого Санту с длинной бородой. Джейкоб вручил подарок — коробку с набором цветных карандашей «Prang» и маленькую книгу с картинками про медвежонка. Луи поблагодарил, они выпили по второй чашке кофе, и Джейкоб поднялся.

— Не работай допоздна, — сказал Луи на прощание. — Сегодня все пьют.

— Постараюсь.

Обратно в Манхэттен он ехал уже в сумерках. Поезд был полон людей в праздничной одежде: женщины в меховых воротниках, мужчины в новых галстуках, дети с воздушными шариками в форме снеговиков. На Таймс-сквере зажглись все огни. Огромные рекламные щиты «Wrigley’s Spearmint» и «Pepsi-Cola» мигали красным и синим. Улицы заполнились людьми, направляющимися в театры, кино и бары.

Джейкоб вышел на 49-й улице и пошёл к «21 Club» на Западной 52-й. Это был один из самых известных баров города — бывший подпольный кабак времён сухого закона, который после отмены «сухого закона» стал легальным рестораном с чугунными воротами и рядами чёрных окон. Внутри, за тяжёлой деревянной дверью, уже гудела толпа. На стенах висели модели кораблей, самолётов и игрушечных лошадей — традиция, по которой завсегдатаи оставляли свои «трофеи». Бармены в белых рубашках с галстуками-бабочками ловко жонглировали шейкерами.

Джейкоб нашёл свободный столик в углу зала. За соседними столиками сидели знакомые лица: фотограф из «Life», два журналиста из «New York Times», актриса из бродвейского мюзикла. Он заказал «Manhattan» — виски, сладкий вермут, биттер и вишенка на зубочистке. Бармен поставил бокал и улыбнулся:

— С Рождеством, сэр.

Через полчаса к столику подсели двое: старый знакомый по имени Сэм Розен — владелец небольшой типографии в Чайнатауне — и его приятель, актёр второго плана по имени Фрэнк Донован. Они принесли с собой бутылку шампанского и тарелку с устрицами.

Они чокнулись бокалами. Шампанское было холодным и приятным на вкус. Разговор был расслабленным: о новом фильме с Кларком Гейблом, о забастовках на сталелитейных заводах, о том, что в этом году «Macy’s» продала рекордное количество игрушек. Фрэнк рассказал, как вчера репетировал роль второго ковбоя в рождественском радиоспектакле.

К десяти часам бар заполнился ещё больше. Кто-то включил граммофон — заиграл «White Christmas» в исполнении Бинга Кросби. Люди поднимали бокалы, обнимались, поздравляли друг друга. Джейкоб заказал вторую порцию «Manhattan», потом взял бокал бренди. Сэм достал из кармана сигару и предложил всем. Они вышли на улицу покурить — морозный воздух приятно бодрил после тёплого зала.

Назад в зал они вернулись уже под «Jingle Bells». Бармен поставил на стол тарелку с горячим пуншем — там был ром, апельсиновый сок, корица и гвоздика. Все подняли кружки:

— За Рождество! За Нью-Йорк! За то, чтобы следующий год был лучше этого!

Они выпили. Где-то в углу начались танцы — несколько пар закружились под музыку. Джейкоб смотрел на это спокойно, чувствуя, как алкоголь приятно разливается по телу. В полночь бармен ударил в гонг — все закричали «Merry Christmas!», хлопушки лопнули, конфетти посыпалось с потолка.

Джейкоб допил свой бокал, попрощался с друзьями и вышел на улицу. Снег начал падать — это были крупные хлопья, которые неторопливо покрывали землю. Он поднял воротник и пошёл к метро. Город вокруг жил своей рождественской жизнью: из открытых дверей баров лилась музыка, на углах стояли уличные музыканты с аккордеонами, играющие «Silent Night», а над головой мигали огни небоскрёбов.

Джейкоб спустился в метро. Поезд пришёл почти пустой. Он сел у окна, прислонился к стеклу. За окном мелькали тёмные туннели, потом показались огни станций. Он думал о завтрашнем дне, о негативах в чемодане, о звонке от Луи в январе. Но сейчас, в эту рождественскую ночь, ему было спокойно.

Часы на перроне показывали 1:17. Джейкоб вышел на своей станции, поднялся по ступеням и пошёл домой. Снег ложился на плечи, на шляпу, на рукава. Где-то вдалеке звонили колокола церкви. Он улыбнулся и толкнул дверь своего дома.

Рождество пришло и в его жизнь.

* * *

27 декабря 1937 года.

За окном Бруклина висела влажная мгла, в которой тонули верхние этажи домов на противоположной стороне улицы. Температура поднялась почти до четырёх градусов выше нуля, и вчерашний снег превратился в грязную кашу, которую дворники уже сгребали в кучи у бордюров.

Джейкоб проснулся в половине восьмого. Босиком, накинув на плечи старый клетчатый халат, он прошёл на кухню. На столе лежало письмо — длинный конверт плотной кремовой бумаги, доставленный вчера вечером посыльным в униформе отеля «Уолдорф-Астория». Конверт был без обратного адреса, только аккуратная надпись чернилами: «Мистеру Дж. Миллеру, вручить лично».

Он вскрыл его ножом для масла ещё вчера и теперь перечитывал в третий раз.

Мистер Миллер, 27 декабря, не позднее 21:00 Вам необходимо находиться у служебного входа отеля «Уолдорф-Астория» на Парк-авеню (между 49-й и 50-й улицами). Объект: мужчина и женщина, выход из отеля через указанный вход. Расстояние — не более двенадцати ярдов, свет — уличные фонари и вывеска над дверью. Негативы передать завтра утром до 10:00 в студию на Западной 28-й, 142, спросить мистера Грина. Оплата — 250 долларов наличными при передаче. Ни в коем случае не следовать за объектом после съёмки. Уничтожьте это письмо после прочтения.

Подписи не было. Только в левом нижнем углу стоял маленький оттиск: две перечёркнутые линии, похожие на римскую цифру II, но слегка наклонённые.

Джейкоб сложил лист вчетверо, поднёс к газовой конфорке и держал, пока бумага не почернела и не свернулась в пепел. Остатки стряхнул в мусорное ведро под раковиной.

Он поставил чайник на плиту. Пока вода грелась, достал из шкафчика жестяную банку с молотым кофе — «Chase Sanborn», тот самый, что продавали в каждом продуктовом на углу. Открыл крышку, вдохнул горьковатый аромат с лёгкой древесной нотой. Положил две полные ложки в старый кофейник из толстого стекла, залил кипятком, размешал длинной ложкой с облупившейся эмалью, накрыл крышкой и оставил на пять минут отстояться.

Пока кофе настаивался, Джейкоб нарезал хлеб — вчерашний, уже чуть подсохший, но ещё вполне годный. Намазал два толстых куска маслом, сверху положил по куску сыра «Вискашин» — острого, с мелкими дырочками. Сложил бутерброды, завернул в вощёную бумагу и сунул в боковой карман пальто — на случай, если придётся долго ждать.

Он налил кофе в большую белую кружку без ручки. Добавил две ложки сахара и немного сливок из бутылки, которую вчера купил в лавке на Флэтбуш-авеню. Перемешал. Первый глоток обжёг язык. Джейкоб пил стоя, опираясь бедром о край стола, и смотрел в окно. На улице уже начиналось движение: грузовик доставлял молоко, мальчишка в кепке тащил тележку с утренними газетами, женщина в платке вытряхивала коврик на крыльце.

Допив кофе, он переоделся: старый тёмно-серый костюм из тонкой шерсти, поверх — пальто из верблюжьей шерсти, на голову — фетровая шляпа с чуть опущенными полями. В левый внутренний карман положил «Лейку» в кожаном футляре, два запасных магазина плёнки «Kodak Super-X», жёлтый светофильтр — на случай, если вдруг проглянет солнце. В правый — маленький блокнот, карандаш и пачку «Lucky Strike».

Перед выходом ещё раз проверил часы — «Hamilton», подарок отца в 1931-м. Стрелки показывали 9:42.

Он вышел из дома, аккуратно запер дверь и спустился по обледенелым ступеням. На углу купил у мальчишки «New York Times» — заголовки кричали о рождественских продажах, о том, что Macy’s побил рекорд, о новом законопроекте в Конгрессе и о том, что в Испании всё так же плохо. Джейкоб пробежал глазами первые полосы, сунул газету под мышку и направился к станции.

Метро было почти пустым — послепраздничное затишье. Он сел в вагон, развернул газету и притворился, что читает. На самом деле мысленно прокручивал маршрут: от Бруклина до Гранд-Сентрал, потом пешком до Парк-авеню. В голове уже выстраивалась картинка: угол 49-й и Парк, фонарь слева от служебного входа, тень от козырька, возможный отблеск от мокрого асфальта. Двенадцать ярдов — это примерно тридцать шесть футов. Для «Лейки» с объективом 50 мм — вполне рабочая дистанция, если успеть поймать резкость заранее.

Вышел на 49-й улице в 11:20. День был пасмурный, но без дождя. В воздухе висела сырость. Джейкоб прошёл два квартала до Парк-авеню, свернул направо и замедлил шаг. Отель возвышался огромной громадой — бронзовые буквы «Waldorf-Astoria» над главным входом сияли даже в сером свете. Служебный вход находился чуть дальше, в переулке между 49-й и 50-й, почти незаметный для случайного прохожего.

Он прошёл мимо, не останавливаясь. Оценил обстановку: дверь металлическая, покрашенная в тёмно-зелёный цвет, над ней небольшой козырёк. Справа — фонарь на чугунном столбе, слева — стена соседнего здания с пожарной лестницей. Напротив — узкий проезд, заставленный мусорными баками и несколькими автомобилями доставки. Место для съёмки подходило либо из-за угла, либо из дверного проёма напротив, либо прямо с тротуара, если получится встать так, чтобы не бросаться в глаза.

Джейкоб дошёл до 50-й, развернулся и пошёл обратно, уже медленнее. На углу стоял газетный киоск. Он купил пачку «Camel» и спички, хотя свои «Lucky» лежали в кармане.

Время тянулось медленно. Он прошёл квартал вниз по Парк-авеню, зашёл в небольшое кафе на углу 48-й, заказал ещё одну чашку кофе и стакан воды. Сидел у стойки, глядя в окно. Официантка — женщина лет тридцати пяти с усталым лицом — поставила перед ним чашку и тарелку с двумя крекерами.

Он допил кофе маленькими глотками, оставил пятнадцать центов на стойке и вышел. На часах было 15:40. Ещё пять с половиной часов до назначенного времени.

Он решил осмотреть место ещё раз. Вернулся к служебному входу, на этот раз прошёл по противоположной стороне улицы. Заметил, что справа от двери, в десяти ярдах, стоит телефонная будка — стеклянная, с деревянной рамой. Отличное укрытие. Стёкла слегка запотели, но внутри было темно.

Джейкоб прошёл дальше, купил у уличного торговца горячие орешки в бумажном кульке. Съел три штуки, обжигая пальцы, остальные завернул в платок и сунул в карман.

К шести часам начало темнеть. Фонари зажглись одновременно, и загорелась целая цепочка жёлтых пятен вдоль Парк-авеню. Джейкоб вернулся к телефонной будке, вошёл внутрь, притворился, что звонит. На самом деле он просто стоял и смотрел через стекло на дверь отеля. Дважды выходили люди в униформе — повар, потом грузчик с ящиками. В 19:15 он вышел из будки, прошёл квартал, зашёл в аптеку на 49-й и купил пачку аспирина — на всякий случай. Потом вернулся, но уже не в будку, а в дверной проём напротив, между двумя мусорными баками. Там было достаточно темно, а козырёк над входом отеля давал хороший контровой свет.

Он достал «Лейку», проверил плёнку, поставил выдержку 1/60, диафрагму 4.5, расстояние на шкале — примерно 35 футов. Жёлтый фильтр снял: в искусственном свете он был ни к чему.

В 20:37 дверь открылась.

Сначала вышел мужчина — высокий, в длинном чёрном пальто, шляпа с широкими полями, воротник поднят. В правой руке он держал кожаный портфель. За ним, через две секунды, вышла женщина. Тёмно-зелёное пальто до колен, меховой воротник, шляпка-колокол с вуалью. Они не разговаривали. Мужчина повернул направо, женщина рядом с ним, чуть отставая на полшага.

Джейкоб поднял камеру. Пальцы работали спокойно. Первое фото — щелчок затвора. Второе — мужчина слегка повернул голову влево. Третье — женщина опустила взгляд. Четвёртое — они уже почти вышли из зоны света. Пятое — на всякий случай, когда они повернули за угол.

Пять кадров. Этого хватит.

Он опустил камеру, отступил глубже в тень.

Джейкоб подождал ещё четыре минуты, потом вышел из проёма, прошёл квартал вниз по 49-й улице. В голове крутился один и тот же вопрос: кто именно платит двести пятьдесят долларов за пять кадров в декабрьской темноте? Ответа не было. Да он и не искал его по-настоящему.

В переулке горел одинокий фонарь. Он достал сигарету, закурил и медленно пошёл к метро. Спустившись под землю, дождался поезда. Сел у окна, положил камеру на колени и закрыл глаза. До дома оставалось сорок минут.

Завтра утром он отдаст негативы. Потом купит газету, выпьет кофе и будет ждать следующего звонка. Или следующего письма. Или просто наслаждаться тишиной — что тоже иногда случается.