2 февраля 1938 года. Токио.

Вечер выдался неожиданно тёплым для начала февраля. Ветер с залива принёс влажный, почти весенний воздух, и многие прохожие расстегнули верхние пуговицы пальто. Уличные торговцы уже торговали горячими бататами и жареными каштанами.

Кэндзи вышел из редакции в двадцать минут седьмого. На этот раз он не делал лишних кругов и не проверял отражения в витринах. За последние полтора месяца ничего не повторялось: ни одиноких фигур в сером, ни слишком внимательных взглядов в ресторанах, ни знакомых силуэтов на противоположной стороне улицы. Жизнь вернулась в привычное русло — или, точнее, в то подобие привычного русла, которое осталось после декабря.

Встреча была назначена в «Кагэцу» — небольшом двухэтажном заведении в переулке за Синбаси. Это было не ресторан и не забегаловка, а нечто среднее: заведение, где чисто, недорого, тихо. На первом этаже — длинная стойка и шесть столиков, на втором — четыре отдельных кабинки, отделённых друг от друга тонкими деревянными перегородками. Свет ламп под абажурами из рисовой бумаги был мягким, желтоватым и не резал глаза.

Кэндзи поднялся по узкой лестнице, постучал в косяк открытой двери. Фумио Китамура уже сидел в дальней кабинке, ближе к окну. На столе стояла бутылка тёплого сакэ и две чашечки, рядом стояла плоская тарелка с тремя видами закусок: тонкие ломтики камабоко, маринованный дайкон с крошечными кусочками красного перца и маленькие шарики из измельчённой рыбы в соусе мисо.

Фумио был чуть старше Кэндзи — ему было сорок два или сорок три. Круглое лицо, коротко стриженные волосы, очки в толстой роговой оправе, которые он постоянно сдвигал на переносицу указательным пальцем. Сегодня на нём был тёмно-синий костюм и галстук в мелкую диагональную полоску — он старался выглядеть представительно, хотя костюм уже протирался на локтях.

— Добрый вечер, Ямада-сан, — Фумио привстал, слегка поклонился. — Я заказал тёплое сакэ «Дайгиндзё» из Хёго. Говорят, в этом году рис был особенно хорош.

— Добрый вечер. Спасибо, что подождали.

Кэндзи сел напротив, стянул перчатки, положил их рядом с собой. В кабинке было тепло, пахло древесиной и чуть заметно — жареными водорослями из соседней комнаты.

Они чокнулись. Сакэ оказалось действительно мягким, с долгим послевкусием, в котором угадывались нотки дыни и молодой травы.

За окном шёл редкий, почти незаметный дождь. Капли скользили по стеклу медленно, не оставляя длинных следов. На противоположной стороне улицы горели вывески двух маленьких баров и одного фотоателье. Время от времени проходили люди под зонтами, их силуэты размазывались в жёлтом свете фонарей.

Некоторое время говорили о мелочах: о новом трамвайном маршруте, который наконец-то пустили через Хондзё; о том, что в «Мицукоси» теперь продают настоящие французские духи — по карточкам, конечно, и по очень высокой цене; о том, как изменились цены на газетную бумагу за январь — поднялись ещё на семь процентов.

Потом Фумио аккуратно поставил чашечку на стол и посмотрел на Кэндзи прямо, без улыбки.

— У меня к вам разговор, Ямада-сан. Не совсем обычный.

Кэндзи кивнул, показывая, что слушает.

— Мой младший брат, Ёсио… Вы, наверное, помните, он работает в Министерстве печати и информации. Не на самом верху, конечно. Начальник сектора контроля периодики третьего отдела. Довольно средняя должность. Но в последнее время он стал получать документы, которые раньше проходили мимо него.

Фумио замолчал, словно проверяя, стоит ли продолжать. Кэндзи тоже молчал — не торопил.

— В конце января, — продолжил Фумио чуть тише, — всем начальникам секторов разослали циркуляр. Неофициальный, но очень жёсткий. В нём сказано, что с февраля месяца статьи, касающиеся внутренней и внешней политики, должны быть выдержаны исключительно в духе поддержки текущего курса правительства. Без намёков, без оговорок, без «с другой стороны». Особо подчёркнуто: премьер-министр должен упоминаться только в положительном ключе. Положительные эпитеты приветствуются. Критика — даже самая мягкая и завуалированная — считается недопустимой.

Кэндзи медленно повернул чашечку в руках. Фарфор был тёплым.

— И что будет, если газета не сможет… выдержать этот дух поддержки?

Фумио вздохнул, почти беззвучно.

— Сначала будет просто предупреждение. Потом — ограничение тиража. Потом уже изъятие лицензии на три месяца. А если после этого не последует исправления, то закрытие. Полное. С формулировкой «за систематическое искажение государственной линии».

В соседней кабинке кто-то громко рассмеялся — видимо, компания из трёх человек отмечала повышение или удачную сделку. Смех быстро стих.

— Ёсио сказал мне это неофициально, — продолжил Фумио. — Попросил передать тем, кому я доверяю. Он… он очень боится. Говорит, что в министерстве уже составляют списки. Те, кого будут «убеждать» первыми.

Кэндзи отпил ещё немного сакэ. Вкус показался чуть более горьковатым.

— А как именно «убеждать»? — спросил он спокойно.

— По-разному. Кому-то предложат перейти на другую работу — в пресс-службу какого-нибудь министерства, с хорошим жалованьем. Кому-то напомнят о старых долгах. Кому-то покажут фотографии жены с детьми на прогулке. Ничего такого, что можно отнести в суд. Просто напоминание, что государство знает, где живут близкие.

Официантка — молодая девушка в тёмно-синем кимоно — вошла без стука, поставила на стол поднос: горячее тофу в маленьком глиняном горшочке, политое соевым соусом и посыпанное зелёным луком, и тарелку с тонко нарезанным фугу-сашими. Рыба была нарезана так искусно, что каждый лепесток просвечивался. Кэндзи подумал, что в «Кагэцу» явно работает хороший мастер.

Они подождали, пока девушка выйдет.

— Вашей газете, «Асахи», наверное, ещё ничего не говорили, — сказал Фумио. — Вы слишком крупные. С вами будут действовать осторожнее. Сначала через посредников. Потом, если не поможет, — через финансовые рычаги.

— А ваша газета? — спросил Кэндзи.

Фумио слабо улыбнулся.

— Мы уже получили первое письмо. Пока вежливое. Просят «усилить патриотическое воспитание читателей» и «более активно освещать достижения национальной политики». Подпись — помощник начальника департамента. Но все понимают, от кого это идёт.

Кэндзи взял палочками кусочек тофу.

— И что вы собираетесь делать?

Фумио долго молчал. Потом ответил тихо, почти шёпотом:

— То же, что и все. Писать то, что можно. Не писать то, что нельзя. А если совсем прижмёт… — он пожал плечами, — останется только похвалить премьера за мудрое руководство и промышленный подъём. Иначе через два месяца мы будем продавать помещение.

За окном дождь усилился. Капли стали крупнее. На улице появился велосипедист в длинном плаще, звонко проехал по лужам и скрылся за углом.

— Знаете, Ямада-сан, — вдруг сказал Фумио, — я иногда думаю: а ведь мы сами всё это строили. Годами. Статья за статьёй, заметка за заметкой. Сначала осторожно, потом это стало привычным. «Великая миссия», «священная война», «обновление Азии». Мы приучали читателей к этим словам. А теперь сами за это расплачиваемся.

Кэндзи ничего не ответил. Он ел медленно, стараясь чувствовать вкус каждого кусочка. Фугу было нарезано идеально — почти прозрачные лепестки таяли на языке, оставляя лишь лёгкое покалывание на кончиках губ.

— Вы ведь тоже… — начал Фумио и замолчал, словно испугался собственных слов.

— Я тоже пишу, — спокойно закончил за него Кэндзи. — Иногда мне удаётся сказать чуть больше, чем можно. Иногда — чуть меньше. Пока получается держаться посередине.

— А если не получится?

Кэндзи посмотрел на Фумио.

— Тогда придётся выбирать. Или писать только то, что разрешено. Или не писать вообще.

Фумио опустил взгляд на стол. Пальцы его лежали на краю чашечки, но не поднимали её.

— Я боюсь, — сказал он тихо. — Не за тираж. Не за газету. За Ёсио. Он хороший человек. Слишком хороший для той работы, которую ему дали. И я боюсь, что однажды он придёт домой и скажет: «Сегодня я подписал ещё один список».

В кабинке стало совсем тихо.

Кэндзи разлил остатки сакэ по чашечкам. Бутылка была почти пустой.

— Спасибо, что рассказали, Китамура-сан, — сказал он. — Я услышал. И запомню.

Фумио кивнул. На лице его было облегчение — небольшое, но заметное.

Они допили сакэ молча. Потом заказали ещё одну маленькую бутылку — уже холодную, чтобы закончить вечер по-другому. К холодному сакэ принесли сушёные кальмары и маленькую миску солёных бобов эдамамэ.

Разговор перешёл на нейтральные темы. Когда часы показали без четверти одиннадцать, они расплатились. Кэндзи хотел заплатить за двоих, но Фумио настоял, чтобы счёт разделили поровну.

На улице дождь уже почти прекратился. Они пожали друг другу руки у выхода из переулка.

— Берегите себя, Ямада-сан, — сказал Фумио.

— И вы себя берегите.

Фумио повернул направо, к станции Синбаси. Кэндзи постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед. Потом пошёл в противоположную сторону — к набережной.

Кэндзи сунул руки в карманы пальто и пошёл вдоль реки. В воде отражались огни, дрожали, ломались, собирались снова. Он не оглядывался. Знал, что сегодня за ним никто не идёт.

Но ощущение, что за ним всё равно наблюдают — уже не человек, а нечто гораздо большее и безликое, — это ощущение никуда не делось.

И, похоже, теперь не исчезнет никогда.

* * *

4 февраля 1938 года.

В редакции «Асахи» к семи часам вечера, помимо Кэндзи, оставалось всего трое сотрудников. Двое наборщиков заканчивали последнюю полосу, третий — корректор Мацуда — дописывал красным карандашом пометки на гранках утреннего выпуска. В большей части здания свет уже был выключен.

Кэндзи как раз укладывал в портфель блокнот, вчерашний номер с правками и пару сложенных листов с заметками о новом налоге на рис, когда телефон на столе коротко звякнул.

Он посмотрел на аппарат почти с удивлением. После шести телефон почти никогда не звонил.

Кэндзи не ждал звонка, но всё же поднял трубку.

— Ямада слушает.

На том конце помолчали несколько секунд, словно человек собирался с мыслями.

— Добрый вечер, Ямада-сан. Прошу прощения, что звоню так поздно. Дела… сами понимаете. Это Хаяси из Министерства печати и информации. Третий отдел.

— Добрый вечер, — ответил Кэндзи.

— Я хотел бы попросить вас о короткой встрече. Буквально на двадцать — двадцать пять минут. Ничего особо серьёзного. Есть несколько моментов, которые нам лучше обсудить лично, а не через официальные письма.

Кэндзи молчал, держа трубку у уха.

— Рядом с вашей редакцией, на углу Хатиман-дори и третьего переулка, есть небольшое заведение «У Танаки». Знаете такое?

— Знаю.

— Если вам удобно, я буду там через четверть часа. Столик в глубине, у правой стены. Я один.

— Хорошо, — сказал Кэндзи. — Через пятнадцать минут.

Он положил трубку, не дожидаясь дальнейших слов.

Кэндзи надел пальто, погасил настольную лампу и вышел, кивнув Мацуде. Тот поднял руку в ответ.

На улице было холоднее, чем утром. Ветер сменил направление, теперь тянуло с севера. Кэндзи засунул руки в карманы и пошёл вниз по переулку.

«У Танаки» располагалось в полуподвальном помещении. Спуск состоял из восьми узких ступенек, покрытых потемневшим деревом. Над входом висела одна лампочка в жестяном абажуре и вывеска из трёх иероглифов, написанных чёрной тушью. Внутри пахло жареной рыбой и соевым соусом.

В зале было пусто, если не считать старика за стойкой и одного посетителя в дальнем углу.

Мужчина сидел именно там, где обещал — у правой стены, за столиком на двоих. Лет сорока пяти — сорока семи, очень аккуратная стрижка, тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук цвета спелой сливы. На столе стояла маленькая бутылка пива «Кирин». Рядом лежала сложенная газета — свежий номер «Асахи» за сегодняшний день.

Когда Кэндзи подошёл, мужчина поднялся.

— Хаяси Тадаси, — представился он, слегка поклонившись. — Очень благодарен, что нашли время встретиться.

Кэндзи ответил коротким поклоном и сел напротив.

Старик Танака принёс вторую бутылку пива и два чистых бокала, поставил всё молча и сразу ушёл за стойку.

Хаяси разлил пиво по стопкам. Пена поднялась на пару сантиметров и остановилась.

— Я не буду ходить вокруг да около, Ямада-сан. Вы человек занятой, я тоже. Поэтому сразу к сути.

Он сделал маленький глоток и поставил бокал на стол.

— «Асахи» — крупнейшая газета империи. Это не преувеличение, это факт. Её читают в Токио, в Осаке, в Кобэ, в деревнях Кюсю и на Хоккайдо. Когда человек открывает ваш утренний выпуск, он доверяет тому, что видит на первой полосе. Это огромная ответственность. И одновременно — огромная возможность.

Кэндзи слушал, не кивая и не отводя взгляд.

— Последние месяцы ваша газета стала ещё сильнее, — продолжил Хаяси. — Материалы горячие, заголовки выразительнее, подача увереннее. Многие в министерстве это отмечают. И не только отмечают. Премьер-министр Накамура лично говорил о вас в очень хорошем ключе. Несколько раз.

Он сделал паузу, словно хотел оценить реакцию собеседника.

— Но вы сами понимаете, какое сейчас время.

Кэндзи взял бокал, отпил. Пиво было холодным и чуть горьковатым.

— Понимаю, — ответил он спокойно.

Хаяси засмеялся — негромко, дружелюбно.

— Тогда я скажу вам прямо. Нам нужно, чтобы в ближайшие месяцы — и, вероятно, дальше — все материалы, касающиеся внутренней политики, внешней политики, военной реформы и вообще всего, что связано с курсом правительства, были выдержаны в одном ключе. Только поддержка. Только позитивная оценка. Без полутонов, без «однако», без «в то же время».

Он слегка развёл руками, будто показывая, что ничего необычного в этом нет.

— Премьер-министр должен упоминаться исключительно с положительными характеристиками. «Мудрое руководство», «решительные действия», «забота о благе нации» — такие формулировки приветствуются. Всё остальное… лучше оставить за рамками.

Кэндзи снова отпил пива и поставил бокал на стол.

— То есть вы хотите, чтобы я писал только хорошее.

Хаяси посмотрел ему прямо в глаза. Улыбка осталась, но стала чуть более официальной.

— Да. Именно так. Только хорошее.

На несколько секунд в зале повисла тишина. За стойкой Танака протирал стакан, делая вид, что совершенно не прислушивается.

— Намёков тоже быть не должно, — добавил Хаяси тише. — Даже самых тонких. Читатель не должен додумывать, что хотел сказать журналист. Он должен получать готовый вывод.

Кэндзи кивнул.

— Ясно.

Хаяси наклонился чуть ближе, но не настолько, чтобы это выглядело давлением.

— Я не собираюсь угрожать, Ямада-сан. Это было бы глупо и некрасиво. Вы слишком значимая фигура, чтобы с вами разговаривать подобным образом. Мы просто хотим, чтобы вы знали: сейчас не время для экспериментов. Страна проходит очень важный этап. От того, как будет сформировано общественное мнение в ближайшие полгода, зависит многое. Очень многое.

Он снова откинулся на спинку стула.

— Вы ведь не собираетесь воевать с ветряными мельницами?

Кэндзи посмотрел на него спокойно, почти без эмоций.

— Нет. Не собираюсь.

Хаяси выдохнул. Напряжение, которое он до этого момента держал в плечах, слегка ослабло.

— Я очень рад это слышать.

Он поднял бокал.

— Давайте выпьем за взаимопонимание!

Кэндзи тоже поднял свой. Они чокнулись.

Допив пиво, Хаяси достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку. Самую обычную, белую, с чёрной печатью министерства и его именем.

— Если вдруг возникнут вопросы… или понадобится что-то уточнить заранее… звоните в любое время. Я всегда на связи.

Кэндзи взял карточку двумя пальцами, кивнул.

— Благодарю.

Хаяси встал первым. Достал бумажник, положил на стол две монеты за пиво.

— Позвольте мне вас угостить. Это меньшее, что я могу сделать за то, что вы пришли.

Кэндзи не стал спорить.

Они вышли вместе. На улице уже почти стемнело. Фонари горели тускло, отбрасывая длинные тени на асфальт.

Хаяси остановился у выхода из переулка.

— Ещё раз спасибо, Ямада-сан. Спокойного вам вечера.

— И вам спокойного вечера.

Мужчина повернул налево, в сторону станции. Кэндзи постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед, потом пошёл в противоположную сторону — к своей обычной дороге через мост.

Он не торопился. Шаги были размеренными, дыхание ровным.

В голове крутилась только одна мысль, спокойная и ясная:

Теперь уже всё официально. Они решили не тянуть, не запугивать слежкой, а открыто предупредили, что черту лучше не переходить. Он давно этого ждал.