9 марта 1938 года. Токио.

Вечер 9 марта выдался на редкость ясным и тёплым для начала весны. Зима в этом году сдалась без долгой борьбы: уже в конце февраля снег сошёл с крыш, а в первых числах марта улицы Токио наполнились запахом первых цветов. В кварталах Гиндзы и Асакусы вишнёвые деревья раскрыли бутоны раньше обычного — не сплошным облаком, как в апреле, а отдельными розоватыми пятнами на ветвях. Лепестки падали медленно, по одному-два за раз, и ветер подхватывал их, кружа над тротуарами, над крышами рикш, над головами прохожих. Многие мужчины уже ходили в расстёгнутых пальто или вообще без них, перекинув верхнюю одежду через руку. Женщины чаще надевали лёгкие хаори поверх кимоно, а школьники бежали домой без шарфов, громко переговариваясь.

Кэндзи получил записку от Сато Такаси три дня назад. Такаси — старый университетский приятель, теперь служащий в торговом доме Мицуи, — написал ему: «9 марта у меня день рождения. Соберёмся дома, в Нэрима, узким кругом. Жена приготовит вкусные блюда. Выпьем сакэ. Приходи к семи. Не отказывайся. Хочу тебя увидеть». Кэндзи ответил открыткой в тот же вечер — согласился.

После разговора с Хаяси из министерства вечера в одиночестве стали тянуться особенно долго. Редакция «Асахи» теперь требовала от него больше осторожности, чем прежде: каждую статью приходилось перечитывать дважды, выискивая любые намёки, которые могли быть истолкованы неверно. Домой он возвращался поздно, ужинал и ложился спать без желания вставать утром. Приглашение на день рождения показалось хорошим поводом хотя бы на несколько часов отвлечься.

Он вышел из редакции в 18:20. Надел тёмно-серое пальто, но оставил его расстёгнутым. Прошёл привычным маршрутом: через мост над небольшим каналом, мимо синтоистского храма с красными тории, потом налево — в жилой квартал Нэрима. Улицы здесь были узкие. Дома стояли близко друг к другу — одно- и двухэтажные, с маленькими садиками за бамбуковыми заборами. Во многих дворах росли вишнёвые деревья.

Дом Сато находился в конце тихого переулка. Двухэтажное здание с черепичной крышей, деревянной верандой и небольшим садом спереди. У ворот висел бумажный фонарь с крупным иероглифом, обозначавшим «праздник», написанным чёрной тушью.

Кэндзи постучал. Открыла госпожа Сато — невысокая женщина тридцати пяти лет, в простом домашнем кимоно цвета спелой вишни, с белым оби. Волосы были собраны в аккуратный пучок, на лице её была мягкая улыбка.

— Добрый вечер, Ямада-сан. Проходите, пожалуйста. Все уже здесь.

В прихожей сразу почувствовался запах жареной рыбы, свежего риса и чуть сладковатого соевого соуса. Кэндзи снял ботинки, надел домашние тапочки и прошёл в гостиную. Комната была средней величины: татами на полу, низкий стол в центре, вокруг лежали подушки-забутоны. В токонома стояла композиция — ветка цветущей сливы в высокой вазе и короткий свиток с каллиграфией: два иероглифа, обозначающие «весенний ветер». Электрическая лампа под абажуром из рисовой бумаги светила мягким жёлтым светом.

Сато Такаси поднялся навстречу. Ему сегодня исполнялось тридцать девять. То же круглое лицо, только коротко стриженные волосы теперь были с лёгкой проседью на висках, но та же знакомая широкая открытая улыбка. На нём было тёмно-синее хаори поверх белой рубашки и брюк.

— Ямада! Наконец-то! Садись скорее, а то всё остынет.

За столом уже сидели четверо. Супруги Накамура: он — инженер на железной дороге, крепкий мужчина лет сорока трёх с короткой стрижкой; она — учительница начальных классов, худощавая женщина с добрыми глазами и аккуратной причёской. И ещё одна гостья — женщина лет тридцати, в серо-голубом кимоно с мелким узором из листьев клёна, волосы собраны в небольшой пучок, заколотый простой деревянной шпилькой. Госпожа Сато представила её:

— Это Мицуко-сан. Работает в университетской библиотеке Васэда. Наша дальняя родственница по линии матери.

Мицуко слегка поклонилась, Кэндзи ответил тем же. Она быстро опустила взгляд на стол, щёки чуть порозовели.

Все расселись. Госпожа Сато вышла на кухню и вернулась с ещё одним блюдом — большой миской тушёной редьки дайкон. Кусочки были нарезаны ровными цилиндрами, пропитаны сладковатым соусом из соевого соуса, мирина и сахара, сверху посыпаны мелко нарезанным зелёным луком. Рядом уже стояла тарелка с жареной макрелью: корочка золотисто-хрустящая, мясо белое, нежное, политое лимонным соком. Была миска с отварными ростками бамбука, блестящими от кунжутного масла, маленькие онигири с начинкой из умэбоси — кислой маринованной сливы, свежие огурцы, нарезанные тонкими кружками и присыпанные солью с тёртым имбирём. В центре стола лежала большая фуросики с домашними моти: белые, чуть липкие, с начинкой из сладкой пасты адзуки, аккуратно разложенные на листьях бамбука.

Сато открыл первую бутылку сакэ — тёплое «Дзюнмай-гиндзё» из Ямагаты. Он разлил по маленьким фарфоровым чашечкам — белым, с тонким голубым ободком. Все чокнулись.

— За здоровье! За весну, которая наконец-то до нас дошла.

Сакэ оказалось мягким, с чистым рисовым вкусом и едва уловимой сладостью. Послевкусие оставалось долго. Все выпили первую чашечку медленно. Госпожа Сато сразу подкладывала еду: сначала ростки бамбука Кэндзи, потом кусочек макрели Накамуре.

Разговор начался с лёгких тем. О погоде — как неожиданно рано в этом году раскрылись бутоны, как в прошлом марте ещё лежал снег в некоторых районах. О новом трамвайном маршруте, который наконец протянули до окраин Нэрима — теперь можно доехать почти до самого дома без пересадок. О ценах на уголь — выросли на десять процентов, но поставки стали стабильнее. Накамура рассказал, как на днях видел на станции новый состав: вагоны блестящие, окна широкие, внутри даже есть отопление.

— Говорят, скоро такие пустят и на линию Токайдо, — добавил он. — Пассажиры будут ездить почти как в Европе.

Сато налил вторую порцию. Вторая бутылка уже была холодной — её поставили в кувшин с водой и льдом. Сакэ стало чуть резче, с более выраженной кислинкой.

— Ямада, ты всё в «Асахи» держишься? — спросил Сато, подмигивая. — Не убрали ещё чиновники за слишком острые статьи?

Кэндзи улыбнулся.

— Пока держусь. Пишу то, что просят. Иногда чуть меньше, чем хочется.

Мицуко до этого молчала, но теперь подняла взгляд. Когда госпожа Сато подала ей онигири, она взяла один и откусила маленький кусочек, стараясь не крошить.

После третьей чашечки Сато заметно расслабился. Он поставил чашечку на стол, посмотрел на Кэндзи и сказал громче обычного:

— Слушай, Ямада… тебе ведь уже тридцать семь, правильно?

— Да, годы летят.

— Вот именно. Тридцать семь. А ты всё один. Ни жены, ни невесты, ни даже слухов о ком-то. Мы тут с женой давно уже переглядываемся… — Он повернулся к Мицуко. Та сразу опустила глаза и стала поправлять складку на кимоно. — Мицуко-сан тоже одна. Хорошая девушка, образованная, спокойная. Работает с книгами — это же почти как твоя газета. Может, вам стоит хотя бы поговорить поближе?

Госпожа Сато мягко улыбнулась и добавила:

— Мицуко-сан очень любит старые журналы. Она мне рассказывала, что в подшивках «Асахи» иногда находит такие интересные заметки… особенно те, где авторы пишут между строк.

Мицуко покраснела заметно. Она взяла чашечку сакэ и сделала маленький глоток, словно пытаясь спрятаться за фарфором.

— Пожалуйста… не надо так говорить… — произнесла она тихо, почти шёпотом.

Сато рассмеялся — добродушно, беззлобно.

— Да ладно тебе! Мы же не сватаем вас прямо сейчас. Просто говорим: два хороших человека, оба одинокие, оба любят читать и думать. Почему бы не познакомиться получше?

Накамура кашлянул и решил сменить тему:

— А помните ханами в прошлом году в Уэно? Люди сидели прямо на земле, под деревьями. В этом году, говорят, будет ещё больше народу — все уже ждут.

Госпожа Сато подхватила:

— Да, красиво было.

Кэндзи посмотрел на Мицуко. Она сидела прямо, руки были сложены на коленях. Когда их взгляды встретились, она улыбнулась — коротко, но искренне.

Сато снова разлил всем. Четвёртая бутылка уже стояла открытой. Еда на столе постепенно уменьшалась: макрель съели почти всю, дайкон разобрали по последнему кусочку, онигири исчезли, остались только моти.

Разговор перешёл на книги и выставки. Мицуко оживилась: рассказала о недавней экспозиции старых укиё-э в университетской библиотеке. Показывали гравюры Хокусая и Хиросигэ — виды Эдо, волны, гору Фудзи в разное время года. Кэндзи слушал внимательно, задавал вопросы: какие издания сохранились лучше всего, какие краски до сих пор яркие. Она отвечала, иногда поправляя прядь волос. Сато и Накамура переглядывались и улыбались, но больше не вмешивались.

К восьми часам вечера за окном стало совсем темно. В саду зажгли каменный фонарь — его свет падал на несколько вишнёвых деревьев. Лепестки уже падали чаще: ветер подхватывал их и нёс к дому. Один прилип к стеклу раздвижной двери и медленно сполз вниз.

Госпожа Сато принесла чай — свежезаваренный сенча, в больших чашках с толстыми стенками. К чаю подали оставшиеся моти и маленькие свёртки нори с рисовыми шариками внутри — солоноватые и хрустящие.

Сато поднял чашку.

— За друзей. За то, чтобы весна длилась долго. И чтобы у всех нас было поменьше забот.

Все выпили. Мицуко посмотрела на Кэндзи.

— Если будет время… — сказала она почти шёпотом, — вы могли бы показать мне редакцию? Хотя бы один раз. Я никогда не была в таком месте.

— Если захотите — покажу, — ответил он. — Позвоните в «Асахи», спросите Ямаду Кэндзи. Я оставлю пропуск на вахте.

Она кивнула, улыбнулась чуть шире.

Сато хлопнул в ладоши.

— Вот и отлично! Договорились. Теперь уже не отвертитесь.

Вечер продолжался. Говорили о новых фильмах в кинотеатрах Гиндзы — показывали американскую комедию с субтитрами и японскую драму о самураях. О том, как изменились витрины в «Мицукоси»: теперь там больше шёлковых платков и французских духов по карточкам. О первых цветах на клумбах в парке — уже появились крокусы и примулы. Сакэ допили медленно: пятую бутылку открыли ближе к девяти тридцати. Еда закончилась; на столе остались только пустые миски, чашечки и несколько лепестков, которые ветер занёс через приоткрытую дверь.

Когда на часах было десять сорок, Накамура с женой стали собираться.

— Спасибо за вечер, — сказал Накамура. — Всё было замечательно.

Кэндзи тоже поднялся.

— Спасибо, Такаси. Еда была превосходная. Давно так не ел по-домашнему.

— Приходи ещё. И лучше не один, — подмигнул Сато.

Мицуко встала следом. Госпожа Сато помогла ей надеть лёгкое хаори.

У ворот все попрощались. Накамура с женой повернули налево, к станции. Кэндзи и Мицуко оказались в одну сторону — к трамвайной остановке.

Они шли молча первые несколько минут. Ветер нёс запах цветущих деревьев. Лепестки падали на асфальт, на плечи, на волосы.

— Красиво сегодня, — сказала Мицуко.

— Да. Весной всегда красиво.

Они дошли до остановки. Последний трамвай должен был прийти через шесть-семь минут.

— Я серьёзно насчёт редакции, — добавила она. — Мне правда интересно. Как там всё устроено… как рождаются статьи.

— Приходите. Я покажу и наборный цех, и комнату корректоров. Только не ждите ничего грандиозного — там шумно, пахнет краской и бумагой.

Она улыбнулась.

Трамвай подошёл. Кэндзи помог ей подняться по ступенькам. Она обернулась в дверях.

— Спокойной ночи, Ямада-сан.

— Спокойной ночи.

Двери закрылись. Трамвай тронулся и скрылся за поворотом.

Кэндзи постоял ещё минуту на остановке. Потом пошёл домой пешком. Ночь была тёплой. Ветви вишен шелестели над головой. Он шёл не торопясь. В голове крутились обрывки вечера: вкус сакэ, запах жареной рыбы, тихий голос Мицуко, смех Сато. Впервые за долгое время вечер не оставил после себя пустоты. Просто тепло — и лёгкое предчувствие, что, возможно, это только начало.

* * *

10 марта 1938 года. Токио.

Утро выдалось солнечным. Свет проникал через высокие окна редакции «Асахи симбун» в Сукиябаси, отражаясь от белых стен и металлических деталей наборных машин. В воздухе витал запах свежей типографской краски, смешанный с ароматом утреннего чая. Телефоны звонили часто — короткими, настойчивыми сигналами. Репортёры переговаривались через столы, перелистывая страницы блокнотов, корректоры карандашами отмечали опечатки в гранках.

В 9:47 зазвонил аппарат на столе у младшего сотрудника Фудзимото. Он снял трубку, поднёс к уху. — Редакция «Асахи симбун», доброе утро.

Женский голос на другом конце ответил с лёгкой запинкой:

— Доброе утро. Можно попросить Ямаду Кэндзи-сан?

Фудзимото оглянулся. Кэндзи сидел за своим столом в дальнем углу комнаты, просматривая утренние сводки.

— А кто его спрашивает?

— Мицуко. Мицуко из библиотеки Васэда.

Фудзимото сказал:

— Сейчас позову. Подождите секунду.

Он положил трубку на стол, подошёл к Кэндзи.

— Ямада-сан, вас к телефону. Какая-то девушка.

Кэндзи встал, прошёл к телефону.

— Алло. Ямада слушает.

— Доброе утро, Ямада-сан. Это Мицуко.

— Доброе утро. Рад вас слышать.

— Вы вчера сказали… насчёт редакции. Если можно, я бы хотела прийти сегодня. У меня свободное утро до обеда.

Кэндзи взглянул на часы на стене.

— Конечно. Приходите. Я буду здесь до часу. Спросите на вахте Ямаду Кэндзи — вас пропустят. Вход с главной улицы.

— Спасибо. Тогда до встречи. Я постараюсь быть к одиннадцати.

— Жду.

Он положил трубку. Фудзимото, стоявший рядом, улыбнулся уголком рта, но ничего не сказал и вернулся к своему месту. Кэндзи вернулся за стол, но теперь сосредоточиться на тексте не получалось. Он перечитывал одну и ту же строку несколько раз, потом отложил карандаш.

В 10:55 Мицуко появилась в дверях. На ней было то же серо-голубое кимоно с узором из листьев клёна. В руках — небольшая сумочка из ткани. Волосы уложены аккуратно, та же деревянная шпилька. На вахте её встретил пожилой охранник, кивнул и указал направление.

Кэндзи вышел ей навстречу из коридора.

— Доброе утро. Быстро доехали?

— Доброе утро. Да, трамваем от Васэда. Не так далеко.

Он улыбнулся.

— Проходите. Начнём с главного зала.

Они прошли через широкий коридор. Пол был покрыт линолеумом, стены выкрашены светлой краской. По обе стороны — двери кабинетов. В главном зале стояли длинные столы, за которыми сидели репортёры и помощники. Машины для набора — большие, чугунные, с рядами букв — работали в нескольких местах. Операторы двигали рычаги, буквы падали в строки с металлическим щелчком.

— Вот здесь пишут статьи, — сказал Кэндзи, указывая на столы. — Репортёры приносят заметки, потом их печатают на машинке или пишут от руки. Дальше работают корректоры.

Мицуко смотрела внимательно. Её взгляд скользил по стопкам бумаги, по чернильницам, по людям, которые переговаривались тихо, чтобы не мешать.

— Много народу.

— Утром всегда так. К вечеру становится тише — когда номер уже в печати.

Они прошли дальше. В наборном цехе воздух наполнялся ритмичным стуком. Металлические литеры блестели в свете ламп. Рабочий в фартуке раскладывал шрифт по кассам.

— Это ручной набор. Для важных заголовков его до сих пор используют. Машины Линотип быстрее, но для мелких тиражей или особых шрифтов работают вручную.

Мицуко подошла ближе, посмотрела на ящики с литерами.

— Столько разных знаков… Как вы не путаетесь?

— Привычка. Новички сначала теряются, потом всё идёт само.

Они поднялись на второй этаж. Там находилась комната архива — длинные полки с подшивками газет. Запах старой бумаги.

— Здесь хранятся все номера. С 1879 года. Если нужно что-то найти то идём сюда.

Мицуко провела пальцем по корешку одной из подшивок.

— Я иногда беру старые номера «Асахи» в библиотеке. Но видеть всё вместе… впечатляет.

Кэндзи открыл одну подшивку наугад — март 1923 года.

— Вот, смотрите. Перед землетрясением. Ещё спокойные заметки о театрах, о новых магазинах.

Она наклонилась, читая заголовки.

— Как будто другой город.

Они прошли в комнату, где хранились фотографии. Стеллажи с карточками в конвертах. Кэндзи вытащил несколько.

— Это в Уэно в прошлом году. Видите, сколько людей.

Мицуко взяла одну карточку — группа под деревьями, люди в кимоно сидят на циновках, бутылки сакэ, еда.

— Похоже на вчерашний вечер, только больше народу.

Он кивнул.

— Да. В этом году, наверное, будет ещё больше.

Время приближалось к половине двенадцатого. Кэндзи посмотрел на часы.

— Хотите посмотреть типографию внизу? Там шумно, но интересно.

— Да, конечно.

В подвальном этаже стояли ротационные машины — огромные, с цилиндрами. Пока шли испытания — бумага двигалась медленно, краска наносилась ровно. Рабочие в комбинезонах проверяли подачу.

— Когда номер идёт в тираж, здесь работа кипит весь день. Шум такой, что разговаривать почти невозможно.

Мицуко улыбнулась.

— Зато быстро. Сколько экземпляров за час?

— Больше двадцати тысяч. Зависит от машины.

Они вернулись наверх. Кэндзи предложил:

— Может, выйдем на воздух? Рядом есть кафе. Можно посидеть, выпить кофе. — С удовольствием.

Они вышли из здания в 12:45. Солнце стояло высоко. Улица Сукиябаси была оживлённой: прохожие шли в обе стороны, продавцы газет выкрикивали заголовки.

Кафе находилось в двух минутах ходьбы — небольшое заведение «Café Paulista». Входная дверь из стекла и дерева, внутри деревянные столики, стулья с высокими спинками, на стенах висели старые гравюры с видами Бразилии.

Они выбрали столик у окна. Официант подошёл к ним быстрым шагом.

— Добрый день. Что будете заказывать?

Кэндзи посмотрел на Мицуко.

— Я возьму кофе и тост с джемом.

— Мне тоже кофе. И, может быть, пирожное.

— Хорошо. Кофе по-бразильски, два. И одно шоколадное пирожное.

Официант ушёл. Мицуко посмотрела в окно — мимо шли люди, кто-то нёс пакеты из «Мицукоси».

— Спасибо, что показали редакцию. Всё оказалось интереснее, чем я думала. — Рад, что понравилось. Обычно гости удивляются, насколько там… обыденно. Люди просто работают.

Она улыбнулась.

— Для меня это не обыденно. Я вижу газеты уже готовыми. А здесь — как они рождаются.

Кофе принесли в чашках из белого фарфора. Аромат был крепкий, с лёгкой горчинкой. Пирожное — шоколадное, с кремом, сверху посыпано сахарной пудрой.

— Вы давно в библиотеке?

— Шесть лет. Сначала помогала с каталогами, теперь занимаюсь старыми изданиями. У нас хорошая коллекция периодики и Тайсё.

— Значит, вы знаете, какие журналы были популярны тогда.

— Да. «Бунгаку», «Тюокорон»… И газеты, конечно. Иногда нахожу ваши статьи — под псевдонимом или без подписи, когда вы ещё были простым репортёром.

Кэндзи усмехнулся.

— Раньше я писал смелее. Теперь приходится быть осторожнее.

Она кивнула.

— Понимаю. Вчера Сато-сан сказал, что вы хороший журналист. Но работаете очень много.

— Стараюсь. А вы? Кроме библиотеки, чем ещё занимаетесь?

— Читаю. Хожу на выставки. Иногда перевожу короткие тексты для знакомых. Ничего серьёзного.

— Переводите с какого языка?

— С английского. Немного с французского. В университете учила.

Они говорили о книгах — о новых романах Кавабата, о старых рассказах Нацумэ Сосэки. О выставке укиё-э, которую она упоминала вчера. О том, как изменился Гиндза за последние годы — больше западных витрин, но всё равно сохранялся японский стиль.

Кофе допили. Пирожное съели пополам. Мицуко отрезала кусочек ножом, протянула Кэндзи на тарелке.

— Попробуйте. Вкусно.

Он взял.

— Действительно вкусно.

Время приближалось к двум. За окном солнце отражалось от стёкол соседних зданий.

— Мне нужно вернуться в библиотеку к трём, — сказала Мицуко.

— Я провожу до трамвая.

Он расплатился. Вышли на улицу. Они дошли до остановки. Трамвай подошёл почти сразу.

— Спасибо за экскурсию и встречу, — сказала она, стоя на ступеньке.

— Это вам спасибо. Приходите ещё. Если захотите.

— Захочу. Я позвоню.

Двери закрылись. Трамвай тронулся. Мицуко помахала рукой через стекло.

Кэндзи постоял на остановке. Потом повернул обратно — к редакции. День продолжался. Но теперь в нём появилось что-то новое: тихое ожидание следующего звонка, следующей встречи.