Грибник сидел напротив, положив на стол папку с донесениями. Я перелистал бумаги, отложил в сторону. Текущие разведданные заслуживали внимание, но пока следовало сосредоточиться на главном.

— Значит, Канарис согласен, — проговорил я.

— Так точно, Георгий Константинович. Ждет только времени и места.

— Время и место определим, но прежде, — я помолчал, — нужно согласовать это с Москвой. С самим Берией.

Начальник особого оперативного отдела кивнул. Вид у него при этом был не очень радостный. Я его понимал. Берия — это не Мехлис. Лаврентий Павлович нарком внутренних дел. Человек, от которого зависели судьбы тысяч сотрудников. И он не прощал ошибок.

— Георгий Константинович, — осторожно начал Грибник, — а стоит ли? Может, сначала доложить товарищу Сталину?

— Сталину доложу потом, когда дело будет сделано, — ответил я. — А наркомвнудел должен знать. Это его сфера. Разведка, контрразведка, переговоры с врагом — все через него. Если мы начнем встречу с Канарисом без его ведома, он может счесть это самоуправством, если не предательством.

— А если запретит?

— Не запретит. Он умный человек. Поймет, что это шанс… Свяжите меня с Москвой. Лично с Лаврентием Павловичем.

— Есть, товарищ командующий.

Майор госбезопасности вышел. Я подошел к, наконец, остекленному окну. Город возвращался к мирной жизни. Немногие оставшиеся в нем жители, расчищали завалы, но зенитки по-прежнему смотрели в небо. Телефон заквакал. Я снял трубку.

— Товарищ командующий, — прозвучал в трубке голос связиста, — Москва на проводе.

— Соединяйте.

В трубке послышалось легкое потрескивание, потом раздался голос, которого я давно не слышал:

— Слушаю вас, товарищ Жуков. Здравствуйте!

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович! — начал я. — У меня вопрос, который требует личного согласования.

— Слушаю.

— Через агентуру мы вышли на главу Абвера. Он предлагает встречу. На нейтральной территории. Хочет обсудить условия прекращения войны.

Берия молчал. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное, но обмануть это спокойствие меня не могло. Я достаточно знал народного комиссара внутренних дел, чтобы понимать, какая аналитическая работа идет у него в голове.

— Сам Канарис? — переспросил он. — Глава Абвера?

— Да.

— И вы ему верите?

— Нет, — ответил я, — но считаю, что выслушать его стоит.

— Для чего?

— Хотя бы для того, чтобы узнать, что у их верхушки на уме. Может, они действительно ищут выход. А может, хотят дезинформировать. В любом случае, встреча принесет нам пользу.

— И где вы хотите встречаться?

— На территории нам подконтрольной. Место уточним. Канарис приедет один. Без оружия. Без охраны. Хотя, думаю, кто-нибудь для подстраховки с ним обязательно будет.

— А у вас?

— Я отправлюсь вдвоем с Грибником.

Берия снова помолчал.

— Мало оправданный риск, — сказал он. — Это может оказаться провокацией.

— Может, — согласился я, — но ведь не к Канарису мы просто не подойдем. Станет ли рисковать собой глава Абвера, ради сомнительной возможности навредить лично мне?

— Резонно, — сказал Берия. — Положимся на Грибника. Он профессионал. Я проинструктирую его сам.

— Благодарю вас, Лаврентий Павлович.

В трубке было слышно, как хмыкнул Берия.

— Не за что пока, — сказал он. — Ладно. Согласовываю операцию, но с условием, что о ней должны знать только я, вы и Грибник. Никто больше. Пока — никто.

— Вас понял, Лаврентий Павлович.

— Если что-то пойдет не так — я был не в курсе. Вы действовали по собственной инициативе. Если все пройдет удачно — доложим Хозяину вместе.

— Согласен.

— Тогда — действуйте. И, Жуков…

— Слушаю.

— Будьте осторожны. Вы нам нужны живым.

Связь прервалась. Я положил трубку. Грибник стоял у двери, ждал.

— Ну что, Георгий Константинович?

— Добро дал, — ответил я. — Готовьте встречу.

— Есть, готовить встречу.

Адмирал Канарис. 27 августа 1941 года.

Радист принял шифровку в 6:47 утра. Через пятнадцать минут расшифрованный текст лежал на столе у Канариса. Адмирал прочитал его дважды, потом аккуратно сложил листок и спрятал во внутренний карман кителя.

— Остер, — позвал он.

Оберст вошел, закрыл за собой дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Жуков назначает встречу. Завтра, в двенадцать ноль ноль по берлинскому времени. На территории в двадцати километрах западнее Минска. Ориентир — полуразрушенная водонапорная башня.

— В двадцати километрах от Минска? — удивился Остер. — Это уже русская территория. И вы поедете?

— Полечу. Самолетом. Сначала в Варшаву, и дальше на легком «Шторьхе».

— Охрана?

— Никакой охраны. Как и договаривались.

— Мой адмирал, — оберст помялся, — это опасно. Я вас одного не отпущу.

— Да, вы полетите со мною, — откликнулся адмирал. — И будете меня охранять.

Он встал, подошел к сейфу, достал пистолет.

— Это возьму. На всякий случай.

— Безопаснее было бы взять спецсредство…

— Нет, — Канарис убрал пистолет в кобуру, пристегнутую под мышкой. — Если меня, несмотря на вашу защиту, схватят, то непременно обыщут. И если найдут это ваше спецсредство, вся встреча пойдет насмарку.

— Думаю, что Жуков не нарушит данного слова, — уверенно сказал Остер.

— Надеюсь, — ответил глава Абвера. — Готовьте самолет. Вылетаем через час.

— Слушаюсь.

Оберст вышел. Канарис остался один. Он подошел к окну, глядя на серое утреннее небо. Где-то там, на востоке, его ждал человек, от которого зависела судьба Германии. Или, по крайней мере, его, адмирала, собственная судьба.

Через три с половиной часа, выйдя из салон транспортного «Юнкерса» в Варшаве, Канарис пересел в трехместный «Шторьх», что стоял на взлетной полосе, прогревая мотор. Кроме адмирала и пилота, в кабину поднялся и Ханс Остер.

— Вы уверены, что долетим на этом? — угрюмо поинтересовался глава Абвера пилота, пристегиваясь в кресле.

— Так точно, господин адмирал, — ответил тот. — Топлива до Бреста хватит. А там — дозаправимся и до точки.

— Хорошо, — буркнул Канарис. — И постарайтесь, чтобы аппарат не слишком трясло.

— Это же «Аист», господин адмирал! Он парит…

В 11.30 «Шторьх» приземлился на лесной поляне, несколько раз подпрыгнув на кочках. Глава Абвера с трудом отстегнул ремни, его мутило. Пилот заглушил мотор. Оберст помог своему начальнику выбраться из кабины, приказ пилоту:

— Ждать здесь!

— Слушаюсь! — откликнулся тот, оглядываясь с тревогой.

Ему явно мерещились партизаны — бородатые мужики в зипунах и с топорами за поясом. Канарис тоже огляделся. Лес, поле, вдалеке, какое-то полуразрушенное строение. Ни души. Только ветер шуршит листвой, да где-то поют птицы.

Остер сверился с картой и повел своего начальника к строению, которое оказалось бывшей водонапорной башней, стараясь не торопиться. Сапоги вязли в раскисшей после недавнего дождя почве. До встречи оставалось пятнадцать минут.

В сотне метров от цели, адмирал кивнул сопровождающему и тот, придерживая автомат, кинулся в кустарник. А сам глава Абвера, направился башне, рядом с которой никого еще не было. Остановился и принялся озираться.

Ровно в 12:00 из леса вышли двое. Впереди шел коренастый, невысокого роста военный, в простой полевой форме без знаков различия. За ним, смутной тенью, еще один человек. Канарис удовлетворенно кивнул. Выходит не он один нарушил изначальную договоренность.

Берлин, Гестапо. 27 августа 1941 года.

Генерал-полковник Эрих Гёпнер стоял на вытяжку посреди кабинета следователя. Он оставался в этой позе уже третий час. Сначала его допрашивал какой-то обершарфюрер, а потом пришел сам папаша Мюллер. Он отослал подчиненного и тихо спросил:

— Генерал-полковник, вы понимаете, что фюрер не простит вам потери 4-й танковой группы?

— Группа не была потеряна, — ответил бывший командующий, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Она была уничтожена превосходящими силами противника.

— Мы уже это слышали, — перебил его группенфюрер. — Гудериан, Гот, теперь вы. Каждый из вас лишил Рейх значительной часть его танковой мощи. В итоге, Гудериан под домашним арестом. Гот — в плену у русских…

— Я не сдавался в плен, — сказал Гёпнер.

— Да, — усмехнулся Мюллер. — Вы сбежали. Оставили свои дивизии, солдат, технику. Прилетели в Берлин на самолете, как какой-нибудь… — он не договорил, покачал головой.

— Я выполнял приказ. Мне приказали перебросить группу на север, к Ленинграду.

— И вы начали переброску, не обеспечив прикрытия. Русские настигли вас на станции Полоцк. И уничтожили.

— Я не знал, что они так близко. Разведка…

— Не надо все валить на разведку, — отмахнулся шеф Гестапо. — Это ваша разведка. Вы — командующий. и отвечаете за все. И за разведку тоже.

Бывший командующий 4-й танковой группой опустил голову.

— Что со мной будет? — спросил он тихо.

— Фюрер требует суда, — ответил Мюллер. — Военного трибунала. За потерю группы, за отступление, за дезертирство.

— Я не дезертир! — Гёпнер поднял голову. — Я…

— Молчать! — рявкнул группенфюрер. — Вы сбежали, бросив вверенные вам части. Это дезертирство. По законам военного времени — расстрел.

Бывший командующий 4-й танковой группой побледнел.

— Однако, — продолжил Мюллер, — я могу замолвить за вас словечко. Если вы окажете мне одну услугу.

— Какую, группенфюрер?

— Напишете письмо Жукову, от своего имени. Расскажете о том, как вас унизили, как с вами обращаются, и о том, что вы готовы сотрудничать. В этом же письме вы изложите некие важные сведения о немецкой армии.

— Я не предатель, — сказал Гёпнер.

— Вы — человек, который хочет жить, — ответил шеф Гестапо. — Жуков вас поймет, как солдат солдата. Он может поверить, что вы переходите на его сторону.

— А на самом деле?

— На самом деле вы будете работать на нас. Передавать ему то, что скажем мы. Дезинформацию.

Бывший командующий 4-й танковой группой молчал. Потом спросил:

— Он не поверит.

— Поверит, — сказал Мюллер. — Вы — генерал-полковник, а не майор какой-нибудь. У вас есть звание, ордена, репутация. Жуков не откажется от такого источника.

— А если он захочет меня использовать?

— Пусть использует, а мы будем использовать его.

Гёпнер снова замолчал. Потом кивнул:

— Хорошо. Я все напишу.

— Правильное решение, — согласился группенфюрер. — Вас проводят в камеру, накормят, дадут выспаться. И вы в спокойной обстановке продумаете черновик письма.

Бывшего командующего 4-й танковой группой увели. Мюллер вернулся в свой кабинет. Ему тоже было о чем подумать. Гёпнер — не лучший вариант, но других пока не было. Судя по тому, что Жуков не ответил, он предпочел связаться с Канарисом.

Следовательно, операция «Путеец» должна войти в новую фазу, а для этого битый генерал-полковник вполне сгодится. Да он не то что письмо напишет, он будет есть из рук папаши Мюллера, чтобы только выжить.

Район западнее Минска. 27 августа 1941 года.

Я вышел из леса ровно в полдень. Грибник — за мной, в нескольких шагах позади, держа руку в кармане плаща. На той стороне поляны, у полуразрушенной водонапорной башни, стоял невысокий сухопарый человек в штатском плаще. Я подошел к нему, остановился.

— Здравствуйте, господин генерал, — сказал адмирал по-русски. Акцент чувствовался, но говорил он чисто. — Рад видеть вас живым и здоровым.

Я кивнул. Это был Канарис, которого я помнил по фотографиям, виденным мною еще в прошлой жизни. Разумеется, немцы могли подобрать какого-нибудь актера и загримировать его под главу Абвера, но зачем?

— Вы хотели со мною встретиться?

Адмирал кивнул.

— Я хочу предложить вам мир. Не капитуляцию Германии, а остановку военных действий. На условиях…

— Каких еще условиях? — перебил его я.

— Вы останавливаете наступление. Мы отводим войска на свои исходные позиции. Вы — на свои. В награду мы передадим вам передовые немецкие технологии.

Я усмехнулся.

— Адмирал, вы предлагаете мне поверить вам на слово? Гитлер не отведет войска. Он будет воевать до последнего солдата.

— Гитлера не будет, — тихо сказал Канарис. — Армия…

— Что — армия? — перебил его я. — Армия его поддерживает. Ваши генералы боятся его больше, чем нас. Вы сами это знаете.

Глава Абвера промолчал.

— Вы хотите мира, — продолжал я. — Хорошо. Я тоже не хочу, чтобы гибли мои бойцы, но останавливаться не буду. Немецким войскам нечего делать на советской земле.

— Что же вы предлагаете?

— От вас должны последовать не обещания, а конкретные действия, — ответил я. — Вы говорите, что Гитлер скоро уйдет. Хорошо. Действуйте. Однако, в конечном счете, это внутреннее дело Германии. Если вы действительно хотите остановить войну, так передайте мне подробную схему дислокации немецких войск под Ленинградом, здесь, в Белоруссии и на Юго-Западном направлении. Назовите имена ваших агентов в нашем тылу. Прикажите вашим диверсантам прекратить операции.

Адмирал поджал губы.

— Но это же…

— Это то, что нужно нам, — сказал я. — Не обещания мира через год, не технологии, которых у нас и так хватит, а действия, которые помогут нашим войскам сейчас.

— Я не могу…

— Можете, — перебил я. — Если хотите мира. Если нет — продолжайте войну. Я не остановлю наступление. Я пойду дальше.

Канарис молчал. Потом спросил:

— Что будет, если я соглашусь?

— Наладите канал связи с нашими органами внешней разведки и дальше посмотрим.

— А что мне дадите вы?

— Компромат на Мюллера, который, похоже, претендует на роль следующего канцлера Германии.

Адмирал посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул:

— Хорошо. Я подумаю.

Он повернулся и пошел к полю, на котором маячил силуэт самолета. Я смотрел ему вслед, покуда «Шторьх» не поднялся в воздух. Разворачиваясь над руинами водонапорной башни, тот покачал крыльями, словно прощаясь.

— Георгий Константинович, — обратился ко мне Грибник, который присоединился ко мне, едва глава Абвера отбыл. — Есть интересные новости.

— У вас? — удивился я. — Откуда?

— От человека, сопровождающего адмирала. Пока вы разговаривали с Канарисом, я потолковал с оберстом Остером, что сидел в кустах с автоматом.

Остер? Фамилия показалась мне знакомой. Кажется был такой в антифашистском движении этого периода. Если это тот самый Остер, то контакт моего начальника особого оперативного отдела с ним и впрямь может оказаться полезным.

— И что же он вам сообщил?

— Что при дальнейших контактах с его начальником, мы можем полностью на него положиться.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Финский залив, южнее Хельсинки. 28 августа 1941 года.

Адмирал Карл Дёниц стоял на мостике тяжелого крейсера «Адмирал Шеер», вглядываясь в серую утреннюю дымку. За кормой, насколько хватало глаз, тянулись корабли — линкор «Тирпиц», тяжелые крейсера «Хиппер» и «Принц Ойген», эсминцы, миноносцы, тральщики.

Вся мощь кригсмарине, которую удалось собрать для действий на Балтике. Дёниц не любил это море. Слишком мелкое, слишком узкое, слишком опасное для больших кораблей. Однако приказ есть приказ. Фюрер требовал уничтожить Петербург с моря.

Выступив накануне перед командованием кригсмарине, Гитлер призывал стереть с лица земли эту, как он выразился, «колыбель большевизма». И он, старый морской волк, должен это сделать, хотя бы с приморской частью русского города с немецким названием.

— Мой адмирал, — начальник штаба, капитан-цур-зее Годт, подошел с картой. — Разведка докладывает, что русский флот вышел из Хельсинки. Курс — на юг.

Дёниц нахмурился. Он еще не забыл, что финны были верными союзниками Германии, покуда русские не разгромили их в Зимней войне и не превратили в свой сателлит. И теперь их флот на Балтике базируется не только в Кронштадте.

— Хотят перехватить нас? — спросил он у Годта.

— Похоже на то. У них два линкора, несколько крейсеров, эсминцы. Силы примерно равны.

— Равны, — повторил Дёниц. — Вот только у них не может быть столько самолетов.

Он поднял голову. В небе, на высоте трех тысяч метров, шли «Юнкерсы» и «Хейнкели». Эскадрилья за эскадрильей. Люфтваффе обещало прикрытие флота с воздуха, и Кессельринг с Келлером свое слово держали.

— Готовьте корабли к бою. И пусть авиация начнет обработку русских.

— Слушаюсь.

* * *

В это время на мостике флагманского корабля Краснознаменного Балтийского флота, линкора «Марат», стоял контр-адмирал Владимир Филиппович Трибуц, глядя в бинокль на север. Там, над горизонтом поднимались дымы — это шли немцы.

Трибуц знал это не только по дымам. Радиоперехват, авиаразведка, данные от береговых постов — все они сообщали о том, что кригсмарине бросили на Балтику все, что могли оторвать с морского театра военных действий в Северном море.

— Товарищ контр-адмирал, — обратился к нему командир линкора, капитан 1-го ранга Иванов. — Корабли к бою готовы. Ждем приказа.

Трибуц кивнул. Он ждал этого момента с первого дня войны. До сей поры немцы не решались выходить в открытое море, прятались за минными заграждениями и береговыми батареями. А теперь — вышли. Значит, Гитлер решил покончить с Ленинградом любой ценой.

— Передайте флоту. Идем на сближение. Дистанция — максимальная дальность стрельбы. Беречь корабли.

— Есть, товарищ контр-адмирал!

Флагман взревел сиренами. Корабли Балтийского флота — линкоры «Марат» и «Октябрьская революция», крейсера «Киров» и «Максим Горький», эсминцы, миноносцы — разворачивались в боевой порядок. Они шли на юг. Навстречу немцам.

Первые бомбы упали в километре от «Марата». Вода взметнулась фонтанами, заслонив горизонт. Зенитчики открыли огонь, сбрасывая с неба немецкие самолеты один за другим, но те шли волна за волной, не обращая внимания на потери.

— Товарищ контр-адмирал, — крикнул делегат связи, — «Октябрьская революция» докладывает о попадании в корму. Есть раненные.

Трибуц стиснул зубы.

— Держать строй. Продолжаем движение.

Впереди, на расстоянии двадцати километров, уже угадывались силуэты немецких кораблей. Контр-адмирал знал не только их названия — «Тирпиц», «Принц Ойген», «Хиппер» — но и возможности и слабые места. И был уверен, что и командиры кораблей его флота это знают.

— Главный калибр — к бою! — скомандовал он.

Орудия «Марата» развернулись, нацеливаясь на флагман противника.

— Огонь!

* * *

Крейсер «Адмирал Шеер» содрогнулся от близких разрывов. Дёниц смотрел, как русские снаряды падают в воду, поднимая столбы воды выше мачт. По стеклам рубки стекали струйки воды, затрудняя визуальное наблюдение.

— Они бьют точно, — сказал Годт. — Видно, у них хороший корректировщик.

— Откуда он взялся⁈ — взъярился Дёниц. — И где, морской черт их побери, обещанное прикрытие⁈

— Похоже, наши асы слишком увлеклись охотой за их кораблями, — отозвался капитан-пур-зее.

— Кретины, — процедил сквозь зубы адмирал. — Ничему их война с русскими не учит… Финны в тридцать девятом думали, что русский флот останется на приколе, а он утюжил их из главного калибра…

Он не договорил, потому что стало не до рассуждений. Асы Кессельринга и Келлера встретили отпор не только русских корабельных зенитных батарей, но и с воздуха. С востока шли самолеты. «Илы», «Пе-2», «Яки». Их было не меньше сотни.

И пока советские истребители отгоняли немецкие, краснозвездные бомбардировщики ударили по немецким кораблям, причем, неожиданно, с пикирования и бреющего полета. Бомбы рвались на палубах, пулеметные очереди косили зенитчиков.

«Тирпиц» задымил, «Хиппер» получил попадание в носовую часть, причем такое, что в трюмы хлынула прохладная балтийская водичка. «Адмирал Шеер» напоролся на минное заграждение. Дёниц смотрел на все это и не верил своим глазам.

— Откуда? — прошептал он.

— Адмирал, — Годт тронул его за локоть. — Русские корабли приближаются. Они идут в атаку.

Дёниц повернулся. «Марат» и «Октябрьская революция» шли напролом, стреляя из всех орудий. За ними — крейсера, эсминцы, миноносцы. Вся эта армада шла так, словно собиралась протаранить корабли кригсмарине.

— Всем кораблям! Поворот все вдруг! — заорал адмирал и крик его растворился в грохоте разрыва.