У пекинской весны жизнь короткая. Только появятся на свет пчелы и бабочки, а весна миновала. В жизни Лао Ли и ему подобных это не играет особой роли: они лишь меняют одежду меховую на ватную, ватную – на простую, заметно «худеют» и перестают быть неуклюжими. Как обычно, ходят на службу изо дня в день. А если попадут в парк, быстро утомляются от свежего воздуха и предпочитают посидеть в компании за домино. Каждую весну перед Днем поминовения усопших[49] Чжан Дагэ отправлялся в самое дальнее свое путешествие – прибрать могилы на пригородном кладбище. Оттуда он привозил всякие травы и засушивал их в старых книгах. Но в этом году не поехал – Тяньчжэнь все еще сидел в тюрьме. Чжан Дагэ даже не интересовали кадки с гранатовым деревом и кактусами, которые Дин Второй вынес во двор. Казалось, он нарочно не замечает весны. Госпожа Чжан похудела до неузнаваемости. А птички Дина, несмотря на весеннюю пору и золотисто-голубые лучи солнца, по-прежнему не подавали голоса, будто их околдовали. Только ворона каркала на иве и накаркала – Чжан Дагэ получил приказ об увольнении. Но он и не взглянул на этот листок бумаги, будто ждал еще большей беды.
Явился господин У с соболезнованиями. Чжан Дагэ не пожелал его видеть – он принимал только Лао Ли.
В доме Лао Ли тоже не чувствовалась весна. Солнечный свет, казалось, не согревал северо-западный район, здесь все было по-прежнему, только весенний ветер выдул скопившийся за зиму затхлый воздух. Госпожа Ма-старшая вынесла во двор несколько горшочков с цветами, которые зимовали у нее под кроватью, и очень усердно их поливала, хотя не было никакой надежды, что они оживут. Госпожа Ли ходила с непокрытой головой – косицы на затылке торчали, не помогали никакие гребни. От весеннего ветра по лицу Ина поползли лишаи. На одну только госпожу Ма-младшую весна действовала благотворно: она похудела немного, но щеки алели, как спелые яблочки. Она подружилась с госпожой Ли, заходила к ней даже при муже и с большим вкусом сшила весенние платьица для Лин. Госпожа Ма вертела Лин, словно куклу, ворот и рукава наметывала прямо на ней, на рукавичках вышивала цветы. Госпожа Ма любовалась девочкой, а та, в свою очередь, не сводила глаз с румяных щек тети Ма.
Лао Ли глядел на них, и в душе рождались стихи, навеянные весной. Чтобы не спугнуть поэзию, он старался не смотреть на тощие косички жены.
Госпожа Ли праздновала победу над госпожой Ма-младшей, однако мужем была недовольна, потому что Туша, часто бывавшая у них, только и говорила о скором разводе. – Туша очень любила госпожу Ли, а на господина Ли затаила обиду – не очень-то прилично он поступил, заняв место господина У. Госпожа Ли ничего об этом не знала. Лао Ли не сказал. Но раз его повысили, значит, он больше получает, а прибавку наверняка оставляет себе. На что ему деньги? Госпожа Цю тоже часто их навещала и в самых изысканных выражениях ругала мужа за его непочтительность. Когда четыре женщины собирались вместе, их неизменно объединяло одно желание: связать всех мужчин и выбросить подальше. О госпоже Чжан совсем забыли, Лин несколько раз просилась к ней в гости, и госпожа Ли готова была ее отпустить, но тут вмешалась Туша: идти к Чжанам?! К коммунистам?! В конце концов, Лао Ли сам повел девочку к Чжанам. Госпожа Ли очень волновалась и успокоилась, лишь когда муж с дочкой возвратились домой. Ей почему-то казалось, что коммунисты едят живьем детей.
После того как места господина У и Чжан Дагэ были заняты, обстановка на службе несколько разрядилась, осталась лишь зависть к счастливчикам, особенно к Лао Ли. «А еще считали его честным, – говорили в отделе. – Может, он сам и спихнул господина У?» Когда господина У уволили, все злорадствовали, а теперь жалели как жертву несправедливости. Конечно, все это дело рук Лао Ли. Лао Ли молчал и дома, и на службе. Только на улице он мог спокойно вздохнуть.
Пришел Дин Второй:
– Чжан Дагэ просит вас прийти, господин Ли.
Лао Ли нашел Чжан Дагэ во дворе. Он ходил из конца в конец, заложив руки за спину и ссутулившись. Заметив Лао Ли, он быстро вошел в комнату, как это бывало раньше, и сразу заговорил:
– Приходил Сяо Чжао, сказал, что Тяньчжэня могут выпустить при одном условии. – Он сделал паузу и продолжал: – Он действует по твоему наущению, так что за все ты в ответе, – Чжан Дагэ в упор взглянул на Лао Ли.
«Я продал ему душу», – подумал Лао Ли и спросил:
– Чего же он хочет?
Чжан Дагэ вскочил и в волнении крикнул:
– Он хочет Сючжэнь, а значит и моей гибели!
Лао Ли молчал.
Чжан Дагэ метался по комнате, в горле у него что-то булькало:
– Спасти сына и за это погубить дочь и меня! Это ты ему посоветовал? Мою дочь отдать Сяо Чжао? Да ведь это разбой. Или своей помощью ты хочешь погубить друга?
Лао Ли задрожал от гнева, встал и пошел прочь, бросив на ходу:
– Пойду разыщу Сяо Чжао!
Но в дверях его остановила госпожа Чжан.
– Погоди, – сказала она повелительным тоном, в глазах ее стояли слезы. – Прежде скажи, что ты советовал Сяо Чжао?
– Я просил его спасти Тяньчжэня, ни о чем другом речи не было. – Лао Ли снова сел.
– Я знала, не такой ты человек. Надо было голову потерять, чтобы поверить Сяо Чжао. Давайте посоветуемся, как быть. Садись, – обратилась она к мужу. – Выслушай Лао Ли.
Чжан Дагэ сел, не переставая возмущаться:
– Не знаю, что делать. Не знаю. Всю жизнь я помогал людям, а люди над моим горем смеются. Лучше бы они меня убили, чем губить сына и дочь. Кого я обидел? Кому причинил зло? Мою девочку отдать Сяо Чжао? – Выговорившись, Чжан Дагэ совсем обессилел, губы перестали дрожать. Он весь как-то обмяк, уронил руки на колени и тяжело дышал.
Лао Ли долго ждал, пока Чжан Дагэ что-нибудь скажет, и, не дождавшись, тихо произнес:
– Дагэ, все обойдется. Вы из любого положения умели найти выход. Не может быть, чтобы сейчас мы ничего не придумали.
Чжан Дагэ закивал в ответ.
– Давайте вместе все обсудим. Ладно? – Он вздохнул. – Чжан Дагэ больше нет, Лао Ли! Всю жизнь я прожил честно, никогда ни с кем не ссорился и вот до чего дожил на старости. Это конец! Удар в самое сердце, я вышел из игры и ни на что не годен. Будь что будет. Я жил ради детей и погибну вместе с ними. Не могу я в одиночестве доживать свой век! Какой смысл?
Лао Ли понимал: Чжан Дагэ потерял равновесие; люди разрушили его идеалы, а начать все сначала – поздно. Остается лишь броситься в омут, спасенья нет. Сказать об этом Лао Ли счел неудобным и тем более не решался предложить какие-либо крайние меры. Чжан Дагэ надо было вернуться на колею, по которой он всю жизнь ходил.
– Не убивайтесь так, Дагэ! Лучше придумаем что-нибудь. Что говорил Сяо Чжао?
– Он сказал, – успокоившись, ответил Чжан Дагэ, – что Тяньчжэнь не коммунист, взяли его по ошибке и его можно освободить.
– А без Сяо Чжао нельзя обойтись, раз взяли по ошибке? – спросил Лао Ли.
Чжан Дагэ покачал головой:
– Он даже не сказал мне, где сидит Тяньчжэнь. А я, видно, стар стал и ничего не смыслю в этих новых организациях. Если бы его забрали в полицию, он давным-давно был бы на свободе. Я всегда считал, что любое дело можно решить, но оказалось, что мне, старому ослу, не по зубам все эти новшества.
– Значит, без Сяо Чжао не обойтись, поэтому он и ставит условия?
– Верно. Но он сказал, что это ты ему посоветовал.
– Я с ним поговорю, – сказал Лао Ли. – Мы так договорились: со мной он поступает по собственному усмотрению, а тебя оставляет в покое.
– Почему ты обратился именно к нему?
Пришлось сказать правду:
– Никто не соглашался тебе помочь. Да и у кого такие возможности, как у него? Я знаю, человек он ненадежный, потому и продал ему душу.
– Продал душу?
– Да, продал. Не знаю, за что он так ненавидит меня. Только и думает, как бы мне напакостить. Может, я ему просто неприятен. Кто знает? Вот я и решил доставить ему удовольствие расправиться со мной. Только бы он вызволил Тяньчжэня.
В глазах у Чжан Дагэ стояли слезы. Госпожа Чжан только и могла воскликнуть:
– Лао Ли!
– Я не стал бы хвастаться своими заслугами, но так сложились обстоятельства. Наивный я все же человек, думал, он сдержит слово! Ничего, главное сейчас – поговорить с ним, оттянуть время, пусть освободит Тяньчжэня.
– Но если не пообещать Сючжэнь, он ничего не сделает, – забеспокоилась госпожа Чжан.
– Надо пообещать.
– Что?! – в один голос вскричали супруги.
– Да, пообещать. Иначе ничего не выйдет, он будет пакостить, тогда и думать нечего об освобождении Тяньчжэня. Освободим Тяньчжэня, а там видно будет. Я знаю, как сделать, чтобы Сючжэнь не пострадала.
Наступило молчание. Первым заговорил Чжан Дагэ:
– Как скажешь, Лао Ли, так и сделаем. Я ни на что не годен! У меня три дома, пусть Сяо Чжао берет любой, все отдам, лишь бы он пощадил Сючжэнь и освободил Тяньчжэня.
– Лао Ли, – произнесла госпожа Чжан, – у меня одна дочь, не могу я отдать ее мошеннику! Не могу! Чтобы защитить свою девочку, я готова на все. По миру пойдем, ничего не пожалеем!
– Да, лучше по миру пойти! – повторил Чжан Дагэ.
Чжан Дагэ был полон решимости. Ничего, казалось, нет для него важнее имущества, но дети дороже! Лао Ли по-прежнему не чувствовал к Чжан Дагэ уважения, только безграничную жалость.
– Успокойся, Дагэ, может быть, это и не понадобится. Вместо Сючжэнь я предложу ему свою жизнь.
– Не надо, Лао Ли! Ох, злодей! Лучше дать ему денег!
«Так он до самой смерти и останется бесхарактерным», – подумал Лао Ли, но сказать об этом вслух не решился.
– Погляжу, как сложатся дела, я и денег не пожалею, если только они помогут.
– Надо дать ему деньги. – Госпожа Чжан говорила так, будто Сяо Чжао согласился и дело только за деньгами. – У вас столько ртов дома, а вы ради нас… – Не договорив, она смахнула слезу.
Жизнь приобретала интерес! Лао Ли был очень доволен, что они с Сяо Чжао могут скрестить копья.
– Эй, Сяо Чжао, – крикнул Лао Ли, будто звал собаку, – как там дела Чжан Дагэ?
– Есть надежда. Скоро Тяньчжэнь будет на свободе.
– Чжан Дагэ спрашивал, как отблагодарить тебя. Ты уж извини, я не умею деликатничать. – Лао Ли чувствовал, что говорит очень резко, но тут же подумал: «Кто не боится, тот может, как Иисус, творить чудеса».
– Если бы мне не по душе были наши отношения… – Сяо Чжао изогнул брови. – Впрочем, к чему церемонии? Как, говоришь, меня отблагодарить? А удобно у тестя брать подарки? Хотя зятю положено за труды.
– Какого тестя?
– Разве Чжан Дагэ тебе не сказал? Через день-другой он будет иметь счастье стать моим тестем.
– Но ты же обещал ему не пакостить!
– Какая же это пакость! Я о свадьбе говорю! Чжан Дагэ всю жизнь был сватом, неужели он будет против замужества собственной дочери! – И, тыча себе пальцем в переносицу, он заявил: – Ты смотри на Сяо Чжао, сейчас он простой служащий, со временем станет начальником отдела, потом начальником управления, затем мэром города, а может, и министром – кто посмеет сказать, что это не так? А если зять будет главой учреждения, тестю самое малое обеспечено место секретаря, по крайней мере, он не будет в обиде. А пара мы с Сючжэнь хоть куда.
Лао Ли с трудом сдерживал гнев.
– Пощади Сючжэнь, тебе хорошо заплатят!
– И не стыдно тебе, Лао Ли? Что значит «пощади»? Бить тебя за это надо! А на что я могу рассчитывать?
– Скажем, на дом.
Сяо Чжао покачал головой:
– Один? Выручить коммуниста за один дом?
– Но Тяньчжэнь ведь не коммунист!
– Это не важно. Его могут не выпустить. Одно слово – и Тяньчжэня не будет, пусть Чжан Дагэ подумает.
– Сколько же ты хочешь?
– Может, я все хочу!
Лао Ли чуть не поперхнулся и побагровел от злости.
– У Чжан Дагэ всего три дома, это вся его жизнь.
– Ладно, я не злодей, у меня тоже есть сердце, пусть отдаст два. – Сяо Чжао тяжело вздохнул.
– А что ты скажешь, если я дам тебе немного денег и в виде любезности попрошу согласиться на один дом?
– Смотря сколько дашь!
– Двести. Больше нет, хоть на колени меня ставь.
– Двести пятьдесят, идет?
– Ладно. Чжан Дагэ отдает дом, а я двести пятьдесят юаней. Ты освобождаешь Тяньчжэня и оставляешь в покое Сючжэнь. Договорились?
– Ради друга я готов и на такую жертву!
– Ладно, бери ручку и пиши.
– Что там писать. Дело выеденного яйца не стоит. Разве моего слова недостаточно?
– Недостаточно! Пиши и ставь подпись!
– Пусть будет по-твоему. Беда с этими образованными! А что писать?
– Пиши, что ты сегодня взял у меня двести пятьдесят юаней. Когда Тяньчжэнь живым и невредимым выйдет на свободу, его отец отдает тебе дом. И еще, что ты оставишь в покое его дочь. В общем, в таком духе!
Сяо Чжао рассмеялся и вынул ручку:
– Не думал я, Лао Ли, что ты такой жестокий, хотя знал, что с тобой шутки плохи. Да, вредный ты человек. Подписывать такой пустяк! А может, еще приложить палец вместо печати?
Сяо Чжао написал два одинаковых документа.
Лао Ли едва вывел свою подпись, так у него дрожали руки. Ему хотелось уничтожить Сяо Чжао, но ради друга он готов был иметь дело даже с таким негодяем. Что и говорить, Сяо Чжао – человек более чем современный, а Лао Ли в конечном счете такой же, как Чжан Дагэ! Лао Ли бросил на стол чек.
Сяо Чжао взял его, осмотрел со всех сторон и, осклабившись, положил в бумажник:
– Держишь деньги в банке? Капиталист! Знай я раньше, поторговался бы с тобой. И много накопил?
Лао Ли пропустил его вопрос мимо ушей.
С распиской он отправился к Чжан Дагэ. Тот был очень расстроган, и Лао Ли стало еще тяжелее. Он думал, что нашел наконец в этой серой жизни для себя утешение, стал героем трагедии. А вместо этого уподобился Чжан Дагэ; к великому удовольствию Сяо Чжао, позволил ему поглумиться над собой да еще сорвать куш.
«За что Сяо Чжао так ненавидит меня? – Это была единственная мысль, оставшаяся в душе Лао Ли. – Наверно, за то, что я еще не окончательно превратился в Чжан Дагэ. Должно быть, так. Как все это скучно!..»
Лао Ли возвращался от Чжан Дагэ с поникшей головой. Жене он ни слова не сказал о том, что отдал Сяо Чжао двести пятьдесят юаней. Даже жене приходится лгать!
Зарозовели абрикосы, а Тяньчжэнь все еще не был на свободе. Праздник лета[50] принес веселье и радость. Все двери были украшены ветвями священной ивы, артемизиями, талисманами и изображениями судьи Бао[51]. Только в доме Чжан Дагэ не слышно было смеха, сердца супругов, как стенные часы, отбивали одно лишь слово: Тяньчжэнь! Тяньчжэнь! Птички Дина Второго растеряли свои последние перья и стали еще более жалкими. Гранатовое дерево во дворе – ему не хватало влаги – пожелтело и терпеливо ждало дождя.
Когда Лао Ли встречался с Сяо Чжао, тот всякий раз заявлял:
– Я все сделал, но не могут же его сразу выпустить! Не так это просто. Думаешь, я меньше тебя заинтересован? Думаешь, не хочу получить дом? Я только этого и жду: будет дом – будет свадьба!
У Лао Ли пропала всякая охота справлять праздник лета; госпожа Ли забеспокоилась: что это с ним? И снова стала следить за госпожой Ма-младшей, даже Лин и Ина подучила шпионить.
После праздника явилась Туша с таким запасом слез, что ими можно было оросить весь двор.
– Конец, конец мне пришел, развожусь! Теперь некуда податься, только к вам! Мы, сестра, обе несчастные, но с Лао Ли я посчитаюсь! Это он испортил мне жизнь, и я не оставлю его в покое.
– А что он сделал? – Госпожа Ли побледнела.
– Что сделал, спрашиваешь? Я все узнала, это он спихнул моего мужа. Если бы не он, мой муж не лишился бы места. Я узнала! У меня есть доказательства! Но это не все, он получает два жалованья. Нашел какого-то Вана, который от силы два раза в месяц бывает на работе, чтобы получить свои пятнадцать юаней, остальные идут в карман Лао Ли. Не веришь? Только недавно он дал двести пятьдесят юаней Сяо Чжао, откуда он их взял? Ты знаешь?
– Не знаю. – Госпожа Ли глотнула воздух.
– Оно и неудивительно, глупая моя сестра! Откуда тебе знать! Позавчера он через Сяо Чжао передал моему мужу пятьдесят юаней. Я выгнала бы Сяо Чжао, если бы не знала, что его прислал Лао Ли. Сяо Чжао мне все рассказал: как Лао Ли хотел купить дом у Чжан Дагэ, как подзуживал мужа развестись со мной, чтобы потом запугать тебя и взять себе наложницу. Ничего не подозревая, муж принял эти пятьдесят юаней, а меня выгнал вон! Он взял себе молодую, я не стала связываться, а теперь я ему не нужна! И все это Лао Ли, все Лао Ли. Я ему этого не прощу! Пойду в управление, пусть знают, какой он. Подумаешь, чиновник! Да будь он хоть сам император, я из него всю душу вытряхну!
Госпожа Ли едва не утонула в море слез.
– Сестра, погоди скандалить, подумай об этих крошках. Если его выгонят, что мы будем есть? Пожалей меня, я все разузнаю и рассчитаюсь за тебя, – Наговорив еще много жалостливых слов, госпожа Ли в конце концов убедила Тушу.
После ее ухода госпожа Ли чувствовала себя, как муравей на сковородке. Она долго размышляла, а потом оставила детей на попечение госпожи Ма-младшей и отправилась к госпоже Цю за советом.
Желая продемонстрировать свой сильный характер, госпожа Цю не дала гостье рта раскрыть и без конца тараторила о своих собственных делах:
– Муж решил избавиться от меня, я это вижу! Придет домой – все ему не так, даже не улыбнется. Только и говорит о сыне, которого он обнял бы, и еще о том, что ему опротивела служба и что жизнь не имеет смысла. Притворяется! Говорит одно, а на уме другое. Я понимаю, что надоела ему. Рано или поздно мы разойдемся, но с моим образованием мне не страшно!
Воспользовавшись паузой, госпожа Ли открыла рот:
– Лао Ли тоже меня обманывает.
– А кто из них не обманывает? – подхватила госпожа Цю. – Но у вас дети, а мне гораздо труднее, хоть я и могу сама заработать. У меня нет ребенка, и потому моя жизнь лишена смысла. Каждый человек боится одиночества, верно? Вот я и не иду на скандал. Тяжело! Если же все терпеть, он приведет в дом наложницу, как господин У. А каково мне с моим образованием слушать разговоры о том, что я не сумела удержать мужа. Ведь это невыносимо. Развод, вот чего он добивается.
– А мне что делать?
– Поскандаль с ним! Ты не я. Мне образование не позволяет. А ты поскандаль. Я поддержу тебя, как говорится, с тыла.
Госпожа Ли воспрянула духом и, вернувшись домой, стала готовиться к атаке.
Раздавать деньги кому попало, а жене – ни слова! Нет, такого терпеть нельзя! Госпожа Ли все больше распалялась. Она все в дом, а он ни с того ни с сего отвалил Сяо Чжао двести пятьдесят юаней! Целых три му земли можно купить на эти деньги. И еще натравливает господина У на его жену. Это ему так не пройдет. Она поняла из слов госпожи Цю, что тылы обеспечены, а раз тылы обеспечены, можно вступать в бой. У госпожи Ли была и духовная, и материальная опора. Она думала, что в городе ее ждет спокойная жизнь, а муж вот каким оказался. Пусть на себя пеняет, она ему покажет. Она расплела свои косицы, надела старое платье, чтобы не порвать новое, если дело дойдет до драки, обеда готовить не стала.
Не успел Лао Ли войти во двор, как из комнаты донеслись рыдания. И хотя, причитая, она вспоминала «дорогую мамочку», Лао Ли понял, что дела его плохи. Он не сразу рассердился, но постепенно причитания жены его разозлили. Надо бы ее проучить, оттаскать за волосы, дать хорошего пинка. Но он не может. Лао Ли походил по комнате и решил пойти с детьми поужинать. Пусть ревет тут одна. Только было он собрался выйти, как жена подбежала к нему:
– Погоди, надо поговорить! – Ей не терпелось поскандалить, и она выложила ему все, что узнала от своих приятельниц.
Но Лао Ли не проронил ни звука, будто и не слышал. Как она ни усердствовала, он оставался невозмутим, «Скандала не получилось, – думала госпожа Ли, – соседи слышат только мой голос. Это он мне назло!..» – В ярости она стала бить себя по щекам.
– Ты не понимаешь добра, бессовестный, тебе нет до меня никакого дела! Мерзавец! – И она еще дважды шлепнула себя по щекам.
Прибежали Ма-старшая с невесткой. Старушка подошла к госпоже Ли:
– Что с вами? Вы напугаете детей!
Но госпожа Ли еще сильнее разошлась и, продолжая бить себя по щекам, кричала:
– Нет! Нет! Нет! Невыносимо! Невыносимо! Никакой жизни!
Ма-младшая обняла девочку и взглянула на Лао Ли. Он горько улыбнулся ей дрожащими губами.
– Покормите, пожалуйста, дочку, а сына я возьму с собой. – Он никогда еще не говорил с ней так непринужденно и ощутил какую-то особую радость. – Пошли, Ин!
Мальчик испуганно схватил отца за руку.