Дома, несмотря на твое вторжение в нашу жизнь, нужно было приготовить обед. Хотя бы ПП-вариант любимого перекуса: ореховая паста без арахиса, джем без фруктозы на бездрожжевом и безглютеновом хлебе. Но фокус в том, что еду, которую вчера дети обожали, сегодня они могут возненавидеть. Всякий раз, когда они отказывались есть, меня преследовало обжигающее чувство опасности, какой-то остаточный первобытный инстинкт. Или, как я частенько подозревала, дети чувствовали, что мне нельзя доверять, но не могли объяснить словами, почему не хотят принимать пищу из моих рук, а вместо этого молча отталкивали тарелки. Я представила, как женщина из «шевроле» поедает салат из удивительных съедобных цветов и горького листового цикория, лениво пролистывая ответы в поисковике на запрос «как получить выплату по страховке и бесплатный курс массажа в придачу», и, возможно, планирует судебный иск, который отправит нас в финансовую яму. Но то, как она смотрела на моих детей, умиляясь и восхищаясь тем, какие они забавные… так могла бы смотреть на них ты, дорогая родительница, будь ты сейчас здесь. Уверена, если женщина из «шевроле» сидела бы сейчас с нами за столом, дети съели бы все как миленькие.

Я поставила перед детьми тарелки с сэндвичами и мелко, на один укус, порезанными кусочками клубники и молодой морковки, чтобы минимизировать риск удушья, если они не дай бог подавятся, потом вышла на крыльцо, и меня тут же стошнило в куст розмарина – остатками имбирного напитка для повышения иммунитета и зеленого смузи Новы, который я допила по дороге на почту. Подняв глаза, я немедленно наткнулась взглядом на нашу соседку, которая наблюдала за мной, сжимая в руке вялый садовый шланг. Однажды я услышала, как муж орет на нее, и палочка благовоний, которую я в тот момент пыталась зажечь, переломилась у меня в руках пополам. Его крики заставили меня выскочить на крыльцо и уставиться на соседа с молчаливым осуждением. Больше я никогда не слышала, чтобы он кричал на жену, но этого и не требовалось. Мне хватило одного раза, чтобы правильно его классифицировать: парень небезопасен.

– О боже, – притворно умилилась соседка. – Неужели мы снова в положении?

После рождения Ларка она ровно два раза приходила ко мне, чтобы сказать: «Сообщите, если я могу чем-то помочь», хотя гораздо проще было бы, если бы она молча оставляла приготовленную курицу гриль на крыльце, звонила в звонок и убегала.

Я вытерла губы и выпрямилась.

– Я сейчас делаю чистку, – соврала я. – Это часть процедуры.

Что скрывать, в нашем квартале я была известна «экстремальной» заботой о здоровье, принося с собой салаты из микрозелени или изысканные десерты без глютена и рафинированного сахара, которые никому, кроме меня, не нравились, на ежегодную вечеринку, которую устраивали все соседи.

– Я слышала в передаче «Доктор Оз», что все эти средства для очищения организма – тихие убийцы, – отозвалась соседка.

Да что она знает об убийцах, хоть тихих, хоть нет.

– Я прекрасно себя чувствую.

– Добавьте в рацион белок! – крикнула она мне вслед, когда я поспешила вернуться в дом и запереть за собой дверь. Мне нужно было прочитать письмо, но где это сделать, чтобы меня никто не потревожил? Материнство поймало меня в ловушку, в буквальном смысле загнало в угол. Господи, да почему нужно выкручиваться, чтобы хоть минуту побыть одной? И однако так и было. Я направилась к холодильнику. Дети хором загомонили: «Хочу макароны с сыром!», «Не буду есть противный сэндвич!», и мне на ум пришла еще одна твоя фраза, которая, к моему огромному удивлению, тут же сорвалась у меня с языка:

– Жуй-жуй, глотай! А то взяли моду: нравится, не нравится.

На личиках детей застыло потрясение – куда делась их мать?

А куда делась моя? Они никогда не спрашивали о тебе. Я полагала, что однажды до них дойдет, что я никогда не рассказывала о своей маме, и тогда они спросят. Я планировала рассказать им, какой ты была: красавицей, выдумщицей, хохотушкой! Как сильно я тебя любила. Как ужасно скучала по тебе. Как несправедлива порой жизнь, но пусть они не волнуются, потому что с ними такого никогда не случится. Об остальном я бы умолчала.

Свет из открытого холодильника лился на меня и на сокровища на полках: великолепные ягоды, беззерновые тортильи, проростки брокколи – более питательные, кстати, чем взрослое растение, – пудинги с семенами чиа и голубой спирулиной, пробиотические кокосовые йогурты стоимостью 9,99 доллара за малюсенький стаканчик. Я попыталась дышать диафрагмой, позволяя моим полезным продуктам успокоить меня. С треском свернув крышечку со сверкающего эликсира из корня лопуха, я снизила восприятие детских голосов до фонового шума и прочитала твое письмо.

* * *

Я приложила все усилия, чтобы меня невозможно было отследить, создала целый мир, в котором у тебя не было другого выбора, кроме как считать меня умершей, – но теперь ты пишешь, что адвокат, некая «правозащитница-феминистка», взяла на себя миссию по спасению женщин, подвергшихся насилию, которых система выбросила на обочину жизни. И тебе она захотела помочь в первую очередь. Твой случай показался ей наиболее несправедливым. Она пришла к тебе на первое личное свидание, если не считать нескольких отчаявшихся женщин, которые добились посещения, выдавая себя за дальних родственниц, хотя на самом деле искали совета, как убить мужа. Держа тебя за руку, адвокат сообщила тебе, что я жива. Она стала просто одержима твоим делом, приняла его близко к сердцу – вот насколько ее тронула твоя храбрость. Объяснила, что наше общество оказалось на перепутье и сейчас понятие «домашнее насилие», возможно, впервые попало в поле зрения правосудия. То, что ты сделала, то, что случилось той ночью, тогда не рассматривалось как самооборона, но сейчас точка зрения на события могла измениться. И она считает – на самом деле даже убеждена, – что, если твоя дочь («Речь о тебе, милая», – написала ты, будто я могла забыть) выступит со свидетельством очевидца и расскажет о событиях той ночи, можно добиться пересмотра дела и твоего освобождения. Но обратиться ко мне должна была именно ты, а не она, так тебе сказала адвокат: «На вашу просьбу она откликнется быстрее, потому что вы ее мать».

Ты провела свое расследование, как она велела. И почувствовала себя так, словно пробудилась от многолетнего сна благодаря всем тем женщинам, которые по телевизору и в журналах пытаются донести свою правду, ухватившись за шанс быть услышанными. Статья за статьей, воспоминания за воспоминаниями от тех, кто пережил насилие. Так почему ты не можешь быть одной из них? «Конечно, им не всегда верят, – заметила ты, что было грандиозным преуменьшением. – Но я тоже заслуживаю своего шанса. Или ты думаешь, что не заслуживаю?»

Адвокат посоветовала передать мне, что у меня есть лето на размышление. Столько времени она готова мне предоставить, до конца лета и не больше, а потом она вынесет дело на всеобщее обозрение. Велела передать, что мне же будет легче, если я подчинюсь ее требованиям. Если мы выступим «единым фронтом». Ты сказала ей, что я хорошая девочка. Которая не откажется помочь своей маме.

Но в этой картине слишком много недостающих частей, о которых ты не знаешь. Которые твой адвокат просто не в силах представить.

Письмо заканчивалось строчкой: «ХО[5], мама», и я поняла, что в жизни не получала от тебя писем и понятия не имела, что ты предпочитаешь ставить «ХО» вместо подписи. Ты любила говорить, что отец мог сотворить с тобой что угодно – наставить синяков, переломать кости, – но при этом не мог ничего отнять у тебя. Поверхностные повреждения, говорила ты, не имеют значения, поскольку они не изменят того, что ты остаешься моей матерью, а я – твоей дочерью. Но отцовское насилие глухой стеной стояло между тобой и всем остальным. И бо́льшую часть времени – между мной и тобой.

Я убрала письмо обратно в карман. Гнев обуял меня, и я вгрызлась в кусок темного шоколада ручной работы. Прошло слишком много времени – можно считать, мы больше не знаем друг друга. Точнее, ты меня совсем не знаешь. Да и знала ли когда-нибудь?

Прежде чем просить меня рассказать твою историю, тебе следует узнать мою.

Ты должна знать, какова будет цена моей помощи. Потому что я не смогу тебе помочь, не утопив себя. Полагаю, между нами так было всегда.

Откусив еще один здоровенный кусок шоколада, я пошла к мужу в переделанный из гаража рабочий кабинет и остановилась перед большим письменным столом. На заднем плане тихо играло регги. А я смотрела на мужа и думала: мы вместе долгое время, но он ни разу меня не ударил, не толкнул, не схватил слишком сильно за руку. Никогда не кричал, не пытался контролировать или запереть. Не обзывался, не ругался. От нахлынувших чувств в груди стало тесно. Но, кроме любви, я вычленила в потоке и другое, дезориентирующее чувство, не поддающееся определению. Каково было бы исследовать наши отношения без страха? Что, если бы изначально в поисках любви мной двигала другая мотивация, а не просто желание найти мужчину, который не будет меня обижать? Голос, который задавался вопросом, какой я могла бы стать, если бы не мое прошлое, с годами становился все громче, но до сих пор мне удавалось его заглушить. В конце концов, это небольшая плата за безопасность. Я спрятала страх подальше и попыталась вести себя как ни в чем не бывало.

– Меня только что вырвало, – сообщила я мужу. Он явно был занят, но, в конце концов, рвота – это серьезно.

Он снял наушники.

– Что?

– Меня вырвало. Я плохо себя чувствую. Мне нужно прилечь. Ты можешь прерваться?

– Я работаю, – возразил он. – Как раз собирался сделать онлайн-звонок.

– Неужели твои братцы-финансисты не сознают, что время от времени нужно давать жене передышку от материнских обязанностей? Хорошо бы думать не только о работе, но и о семье.

– Так ты называешь меня братцем-финансистом? – Он состроил милую гримасу.

– Зависит от того, собираешься ты сделать перерыв, чтобы я могла уделить себе полчаса, или нет. – Казалось бы, полчаса погоды не сделают, но для меня это была огромная уступка, которая позволит постоять наверху под обжигающими струями душа и обдумать дальнейшие действия.

– Я понимаю, что вроде бы нахожусь дома, но я все еще на работе. Постараюсь прийти чуть позже.

– Чуть позже я могу умереть, а твои дети будут приставать к привидению, в которое я превращусь, чтобы оно развернуло им фруктовое мороженое на палочке.

– Ты действительно могла бы стать актрисой.

– Я много кем могла стать. – Это прозвучало невыразительно и более подло, чем я рассчитывала, но улыбаться муж перестал.

– Что происходит? – услышала я его голос, хотя мысленно уже успела уйти в себя. Как только вы с твоей юристкой-феминисткой выведете меня на чистую воду, муж меня бросит. Узнав правду, он будет смотреть на меня, как на чужую. Ты должна это понимать, родительница. Стены моего прекрасного дома начали сужаться вокруг меня. Скоро я буду отсюда изгнана. Я так долго боялась отца, кружащего по кварталу, а теперь мне придется иметь дело еще и с тобой. Ты явилась, чтобы забрать меня.

Меня трясло от невозможности хоть что-то сделать, но получасовой ретрит под душем накрылся, а горячей линии для таких ситуаций еще не придумали. У мужа важный звонок, дети липнут к моей холодной от пота коже. Почему мне так зябко в такой теплый день – это клинический шок? – но у меня не было времени предаваться размышлениям: дети требуют, чтобы я наполнила водой бутылки, которые они наперебой пихают мне в руки. Потом они потребуют от меня поездку в парк. В парке им потребуется перекус. А потом утешение, потому один из них разукрасит фломастером лицо куклы «Американ герл», принадлежащей другому. Дома они потребуют сначала ужин, потом ванну, потом почитать перед сном книжку и спеть песенку, и, вероятно, кто-то из них проснется в три часа ночи и встанет перед кроватью, протягивая стакан, чтобы я налила воды, и где, дорогая родительница, мне среди всего этого взять время, чтобы разобраться с твоей проблемой? Так что я свернула на привычную дорожку повседневной заботы о детях. Занялась тем, что делают все хорошие матери.

* * *

Когда наступила ночь и дети наконец уснули, мои мысли обратились к единственному человеку, который мог выдать меня этой феминистке-адвокату. Кто, собственно, должен был сам к ней обратиться, потому что в противном случае она никогда в жизни меня не нашла бы. Да, ключ от знаний о пропавшей дочери, которая оказалась не такой уж пропавшей, находился в руках моего первого любовника. Но почему именно сейчас? Вот чего я никак не могла понять. Для него-то какой в этом интерес и почему он хочет причинить мне боль?

Что ж, возможно, потому что я причинила боль ему.

Это было очень давно, но ведь время может изменить человека. Наверняка в жизни моего отца был период, когда он еще ни разу не поднял руку на женщину, как и в моей жизни был период, когда я еще не считалась пропавшей без вести. Возможно, мой первый любовник стал наркоманом и подумал, что на информации можно поднять деньжат. Или захотел меня вернуть и решил ни перед чем не останавливаться. Или, что более вероятно, почувствовал жалость к тебе, и груз воспоминаний стал слишком тяжел для его совести. Может быть, он подписал какую-нибудь петицию вроде «Требуем положить конец насилию между интимными партнерами!», или как они сейчас это называют (мне всегда хотелось сплюнуть на землю, если говорили как-то иначе, чем терроризм), и подумал: «Эй, а ведь я могу им реально помочь!»

Может быть и такое, что его тоже напрягло, когда знаменитая женщина не так давно проиграла в суде дело против своего еще более знаменитого мужа. Взволновала ли его эта несправедливость настолько, что он вспомнил обо мне, своей бывшей девушке, со всем ее багажом? Вспомнил то, в чем я ему призналась. Может, он как раз проходил программу «Двенадцать шагов» и достиг муторного девятого шага, на котором следует переворачивать жизни других людей с ног на голову под предлогом «заглаживания вины»? Того самого шага, на котором ты всегда спотыкалась, дорогая родительница. О котором год за годом твердила своим спонсорам, что «для тебя это слишком». Дальше ты резко переставала ходить на встречи «Анонимных алкоголиков», а потом я заставала тебя глотающей пойло из бутылки в бумажном пакете, пока ты готовишь спагетти. Но сам девятый шаг не был причиной, по которой ты переставала посещать АА, отказываясь от собственного выздоровления. Причиной был отец. Он неизменно посещал ваши собрания. Садился рядом с тобой, громко вздыхал и барабанил пальцами по большой синей книге, пока другие выворачивали душу, рассказывая правду о себе. А ты пыталась вжаться в сиденье. Когда люди аплодировали тебе за получение очередной фишки – 30 дней трезвости, 60 дней, 90 дней, – отец закипал от злости. За каждым достижением следовали страшные побои. Он знал: чем дольше ты будешь там торчать, тем скорее прояснится у тебя в голове, и однажды ты сможешь завести друзей, сможешь бросить его. Я тогда не понимала твоих срывов, но теперь понимаю.

Неудивительно, что защитница одержима твоим делом, дорогая родительница: в пересказе моего прежнего любовника оно наверняка показалось ей крайне интересным. А он многое мог рассказать, потому что знал почти всё. Почти, да не всё. Я и так рассказала ему столько, что пришлось его бросить.

Рассвет уже наступил, а я все еще не спала. Стоило сомкнуть веки, как я оказывалась в океане вдвоем с отцом, и темные воды бурлили вокруг нас. И что я тут могла поделать?

* * *

К тому времени, как муж и дети проснулись, но дневная суета еще не поглотила меня, я поняла: в то время как текущая версия меня не представляла, как с тобой поступить, дорогая родительница, будущая, лучшая версия меня это знала. Я уже проходила через трансформацию и смогу пройти снова. Подняться на новый уровень жены и матери: Клов 2.0. Клов, которая будет полна света и любви и станет истинным воплощением созданной мной жизни. Станет той, кто сумеет написать тебе в ответ идеальное письмо, чтобы ты по-настоящему увидела меня, увидела, а потом полностью забыла. Теперь я понимала, что предстоит много работы.

Я приняла горсть адаптогенов, которые обещали улучшить концентрацию внимания и фокусировку, съела две жевательные мармеладки с пребиотиками, запила их стаканом воды, предварительно размешав в ней порошковые электролиты, чтобы восполнить нехватку минералов, отполировала сверху пятью каплями легкоусвояемого витамина D₃ («теперь с добавлением K₂»), а потом направилась к мужу в кабинет и объявила, что собираюсь окуклиться, готовясь к великой духовной метаморфозе.

Муж, сидя за столом, намазывал натуральный сливочный сыр на сдобный рогалик, будучи абсолютно глух к моим предупреждениям об опасности скрытых воспалений.

– Самое время, – одобрил он.

– Ладно. Отлично. – Я хлопнула в ладоши. – Тогда, может, в связи с прохождением мной трансформации и вот этим всем ты мог бы сократить рабочий день или хотя бы увеличить обеденный перерыв, потому что школа закончилась… Это только на лето.

Иногда я размякала, представляя тот день, когда муж наконец увидит мою правду, просто хоп – и разом обретет знание. Возможно, это произойдет прямо сейчас. Я покатала по лбу лечебную селенитовую палочку.

– Знаешь, с какой мыслью я сегодня проснулся? – жуя, спросил муж. Чавк, чавк, чавк. Он встал, прошел мимо меня и заправил конус бумажного фильтра внутрь капельной кофеварки. – Как грустно, что из четверки «Битлз» осталось только двое. Время идет, – продолжил он, – утекает каждый день, каждую секунду.

– И оставшиеся в живых битлы натолкнули тебя на мысль, что стоит поменьше работать и побольше отдыхать, чтобы дать наконец мне передышку?

– Я просто размышлял о жизни в целом. Знаешь, иногда я думаю о твоих родителях, о том, что они потеряли, не видя тебя сейчас. Вот бы они могли увидеть, какой удивительной ты стала.

И зачем он упомянул моих родителей именно сейчас? Обычно такого рода комментарии он оставлял до Дня матери или Дня отца, на мой день рождения и, может, только изредка на Рождество. Нужно было поскорее закрыть эту тему.

– Давай не сейчас. У меня просто нет времени грустить.

– А, ну ладно, – сказал он и попытался меня обнять, возможно рассчитывая перевести общение в другую плоскость. Его зажигала идея секса в кабинете; мы всего один раз занимались любовью на его рабочем месте, и хуже был только секс в ду́ше: неустойчивое кресло на колесиках фирмы «Офис-макс» угрожало опрокинуться, я не могла толком расслабиться и испытала наполовину смазанный оргазм, который оказался даже хуже, чем отсутствие оргазма. Муж, кстати, кончил нормально и даже решил, что получилось довольно пламенно, смена перспективы, так сказать. Поэтому теперь я стояла напрягшись и не предлагая никакого продолжения.

– Гм… значит, у тебя нет дополнительных вопросов о том, что касается моей духовной метаморфозы?

Он отступил назад и слегка вздохнул.

– Даже появись у меня вопросы, твои ответы все равно были бы странными и уклончивыми. Потому что ты заранее считаешь, что я не ничего не пойму, поскольку так и не прочитал книгу о дизайне человека[6], или транзитах северного узла, или еще о чем-нибудь в таком роде.

Иногда я переживала внезапный шок – может быть, с моим браком все не так хорошо, как мне кажется, но я этого даже не осознаю, потому что понятия не имею, каким должен быть нормальный брак, – но знаете, что самое замечательное, когда у вас есть дети? В шуме их настойчивых требований невозможно сформулировать до конца ни одну простую мысль, а уж тем более вести разговоры на сложные для обсуждения темы.

В любом случае сейчас я бы не стала анализировать свой брак, потому что могла думать только о твоем письме. И адвокате-правозащитнице. И моем бывшем. И об аварии с участием «шевроле». И еще о моей прежней и нынешней жизнях. Которая из них настоящая?

У мужа зазвонил телефон.

– Куколка, – напомнила я ему. – Просто имей в виду.

– Означает ли это, что любые виды круп в нашем доме снова окажутся под запретом? – Он надел гарнитуру.

– В прошлый раз, – прошипела я, высунувшись из-за двери, – ты прямо-таки расцвел на беззерновой диете.

Я вернулась на кухню и отправила сообщения с одинаковым текстом тем немногим подружкам-мамочкам, с которыми общалась в реале, попросив не связываться со мной, пока не напишу первой: «Нуждаюсь во временной передышке, надеюсь на понимание…» В ответ полетели эмодзи с золотой пыльцой и хрустальными шарами, «Волшебный целестин тебе в помощь!» и фотография красивого голубого кристалла. Одна приятельница с курсов постнатальной йоги написала: «Попробуй это!» – и прикрепила ссылку на заманчивый пищевой режим, когда каждый день следует есть продукты определенного цвета, соответствующего каждому из семи энергетических центров. Другая прислала фотографию бабочки, которая, как она утверждала, только что села ей на колено: «Это зна-а-ак!» И ни одна не спросила, все ли у меня в порядке, не нужно ли посидеть с детьми, не предложила сготовить и оставить на крыльце кастрюльку домашней еды, не поинтересовалась, не требуется ли мне помощь психолога, – да и слава богу, если честно. Если я собираюсь привести свой план в исполнение, мне нужно, чтобы все вокруг от меня отстали.

* * *

Но как могла появиться на свет Клов 2.0, если дети целыми днями засоряли собой каждый уголок моего сознания? Они ныли, умоляя дать вкусняшки или включить телик – все то, что я обычно запрещала, но в новых обстоятельствах начала раздавать свободно, чтобы выкроить несколько минут для себя и послушать подкасты о здоровье, которые вели женщины с волосами до пояса и неясными источниками дохода, получившие доступ к хроникам акаши[7] и развившие природную чувствительность, произрастающую из того факта, что они, по сути, были не людьми, а звездными семенами. Одна из них рассказывала о практике заземления, относительно простой для выполнения, но являющейся крайне эффективным инструментом выхода на высший уровень сознания, не говоря уже о том, что бесплатным, поэтому я вывернула для детей на ковер целую корзину деталей конструктора «Магна-тайлс» и прокралась на задний двор, где завалилась на спину в траве, раскинув руки в стороны. Я пыталась успокоить ум, наблюдая за быстрыми и ужасающими мыслями как за проплывающими мимо облаками, а электромагнитное поле Земли делало свое дело, выравнивая мое состояние.

Не прошло и десяти минут с начала практики, как дети выбежали на улицу и начали пинать разного веса и размера мячи, которые отскакивали в меня и пролетали над головой, и все это сопровождалось визгами и воплями. Я попыталась заставить себя глубже провалиться в медитативное состояние, хотя это в принципе невозможно. Парасимпатическую нервную систему насильно не активируешь. Но со стороны я, должно быть, выглядела восхитительно, медитируя, пока мои дети играют; возможно, вокруг этого навыка удастся выстроить свою новую идентичность. Например, пойти олдскульным путем, создать блог «Медитация для мам». Когда я выбирала жизнь, полную тайн, я, конечно, не думала, как это отразится на моем творческом развитии. Я часто мечтала писать, но у меня была только одна история, и я это знала. История, которую я никогда не смогу рассказать.

Из раздумий меня выдернул вопль боли младшего. Я села и увидела, что муж стоит надо мной, держа на руках нашего заплаканного мальчика.

– Клов, – сказал муж. Солнце светило сзади, отчего вместо головы у него было засвеченное пятно. – Клов, ау!

– Что? – психанула я.

– Ты видела, что произошло?

Глаза привыкли к свету. Свежая кровь окрашивала губы и зубы Ларка. Он обхватил отца за шею.

– Секунду назад с детьми все было в порядке. – Я встала и попыталась забрать ребенка из рук мужа.

– Хочу сисю, – грустно сказал Ларк, зарываясь лицом в отцовскую грудь. Это правда, что обычно я сдавалась в случае таких вавок. Но подкаст для родителей, который я слушала, сравнивал хорошую мать с невозмутимым капитаном океанского лайнера. Ларк должен понимать, что командир этого корабля – я. И «нет» значит «нет».

– Они вдвоем всего второй день, а уже кажется, что дела с твоей трансформацией из куколки продвигаются неважно, – заметил муж. – Может, настало время заново рассмотреть идею няни. – Он вытер кровь с губ Ларка своей рубашкой.

– Я заземляюсь. – Я ткнулась носом в Ларка. – Мама заземлялась, милый.

– Сестра кинула мячом мне в лицо.

– Нечаянно! – крикнула Нова из кухни, где пряталась, ощущая свою вину.

– Ты должна признать, что мне нужно работать и я не могу гасить пожары все лето. – Муж махнул рукой в сторону кабинета. Кабинета, в котором я иногда писала, точнее, пыталась писать, сидя за его столом и представляя, каково это – жить его жизнью: отсутствовать по восемь часов в день, продвигая вперед карьеру, не обременять себя заботами, но при этом наслаждаться всеми преимуществами и важными моментами родительства.

– Потушил один пожар и теперь считаешь себя героем-огнеборцем?

– Ладно. – Он спустил Ларка на землю, и тот тут же обнял его ногу. – Вижу, конструктивного разговора у нас не выйдет.

– Мне бы хоть минуту передыху, – попросила я. – Слишком много всего на уме.

– Например?

О, дружок, ты бы только знал.

– Иногда мне необходимо побыть одной. Это не значит, что теперь не пойми кто должен присматривать за моими детьми. Масса случаев злоупотреблений и ужасного обращения со стороны нянь. Новости почитай.

– Никогда не понимал твоего предубеждения против чужой помощи. Что, по-твоему, может случиться с детьми?

Смерть под колесами машины, взрыв газа, механическая асфиксия, растление, перелом шеи, психологическая травма, поражение электрическим током…

– Мы не можем позволить себе няню, – попробовала я закруглить разговор. Обычно это удавалось, потому что муж поддерживал любые предложения, создававшие впечатление, будто мы экономим деньги; кроме того, лучшей бесплатной помощницы по уходу за детьми, чем я, их мать, все равно не найти.

– Мы не можем себе позволить, чтобы наши дети поубивали друг друга, пока ты заземляешься.

Мне захотелось его ударить. Грань между людьми, которые действуют импульсивно, и теми, кто сдерживается, оказалась куда тоньше, чем сжатые в ниточку губы и улыбка, не достигающая глаз.

– Подумай насчет няни. Расспроси подруг. Просмотри доску объявлений в «Дарах земли», вдруг кто-то предлагает услуги. Ты сама говорила, что хочешь писать, ходить на свою йогу…

– Мою йогу? Ты не мог сформулировать еще более снисходительно?

– Просить помощи – не преступление. Многострадальная Марфа – не тот летний образ, который тебе пойдет.

– Только глянь, да ты силен в аллитерации!

– Моя мама считает, беда в том, что ты так и не нашла своего дела в жизни, а я ей возразил, что ты писательница, и она такая: да ладно, тогда почему она не пишет? И знаешь, в этом есть резон. Мне кажется, ты была бы намного счастливее, если бы…

– «Дары земли»! – закричал Ларк. – Хочу в «Дары земли»!

Ларк знал, что при малейших признаках расстройств мы сразу же едем в «Дары», и хотел успокоить мать, мой милый, добрый мальчик. Я взяла его за ручку.

– Ну и в чем заключалось дело жизни твоей матери? Разве она не была домохозяйкой, воспитывающей детей?

– Ну да, но вообще-то у нее было хобби – скрапбукинг. Она им действительно серьезно увлекалась. Ты вот не занимаешься тем, чего просит твоя артистическая душа, и теперь это плохо сказывается на всех нас.

– Мать сохранила твои брекеты, а потом переплавила их в серьги, которые носит до сих пор!

– Невозможно запретить душе то, чего она хочет.

Но в тот момент я думала не о своей артистической душе, а о том, что мне нужно время поразмыслить и составить план, иначе я просто-напросто не смогу написать ответ и убедить тебя и адвоката-феминистку не втягивать меня в это дело. Я четко осознавала, что у моей проблемы две стороны. Внешняя, которую ясно видел муж, – хрестоматийное материнское истощение, бурная потребность в независимости, которая начала выплескиваться через край, – и внутренняя, известная только мне, внезапная необходимость снова сбежать от собственного прошлого.

Обе проблемы решались наймом няни. Помощницы по дому. Я прижала руки к груди, которую распирало от нового прилива молока. Молоко, уходи!

– Может, ты и прав, – сказала я. В голове промелькнул образ женщины из «шевроле»: как она улыбалась моим детям, как напомнила мне тебя. – Я найду няню.