Велвет отвезла меня в комиссионные магазинчики на улице Валенсия, тесные, скученные клетушки, организованные, по видимости, безо всякой системы, но она была вроде тебя – мастерица быстро и эффективно прочесывать вешалки, и тут же откопала шелковое платье с цветочным рисунком, капризно скроенное по косой, с длинными рукавами и волнистыми оборками на запястьях. Приложив его сначала к себе – оно едва прикрыло ей половину груди, Велвет передала платье мне:
– Знаешь, иногда тебе, возможно, придется принарядиться.
Что-то в яркой гамме фиолетово-розовых соцветий напомнило мне о твоем любимом платье, которое ты надевала, только если отец был в настроении это стерпеть. Мы прятали наряд в ящике моего комода, чтобы отец не смог до него добраться, когда будет яростно рыться у тебя в шкафу, выбирая, какую вещь уничтожить на этот раз. Хотя твое платье не было шелковым, обычный хлопок. Его сшила твоя мама незадолго до смерти, тебе тогда было пятнадцать.
Я проверила ярлычки. Дизайнерское.
– Оно высокого качества, – заметила я.
– Откуда ты знаешь? – спросила Велвет с искренним любопытством.
– Моя мать обожала «Вог». Мы часто захаживали в «Гудвилл».
Она остановилась и внимательно посмотрела на меня. Я никогда не рассказывала о тебе, и эта незначительная подробность моей прошлой жизни повисла между нами. Я почти почувствовала твое присутствие, словно ты подошла сзади, обняла меня за талию и положила подбородок на плечо, как всегда делала.
– Ты скучаешь по ней, – сказала Велвет и притянула меня к груди, сминая платье между нами. Да эта потеря убила бы меня, если бы я позволила себе ее прочувствовать. – Понимаю. Тебе тяжело.
Я отстранилась.
– Почему ты с нами возишься? – спросила я. Мы не платили ей за проживание. У Велвет были свои правила, но я не представляла, что вообще мы могли бы предложить ей взамен.
Она выглядела застигнутой врасплох и как-то странно посмотрела на меня.
– Обычно никто не спрашивает, – сказала она. – Если коротко, то дом и кое-какие деньги я унаследовала после смерти отца. Он был холодным человеком. Превратил мою жизнь в… нечто такое, что позволило мне понимать девушек вроде тебя, и я подумала: что ж, романтические связи меня не интересуют, заводить детей я не хочу. Что еще я могу сделать? Только это. Вот, собственно, и вся история.
И тогда я почувствовала острое желание рассказать ей все, объяснить, что с нами случилось, и даже начала рассказывать, но она покачала головой:
– Мне незачем знать. На самом деле лучше даже не знать. Ты мне нравишься, но я не люблю тебя. Представь, что со мной стало бы, позволь я себе любить каждую из вас. Давно бы уже спрыгнула с моста Золотые Ворота.
Конечно, подумала я. Велвет не собиралась заменить мне тебя. Я улыбнулась и внешне приняла данность. Но внутри себя запаниковала. Неужели такой отныне и будет моя жизнь, неужели я буду всюду искать материнскую любовь и каждый раз не находить, потому что в действительности тоскую только о тебе? О единственной, кого не могу заполучить. А теперь еще и никогда больше не увижу.
– Я понимаю, – сказала я Велвет.
Она кивнула. Больше мы тебя не упоминали. Она купила мне джинсы с низкой посадкой, как тогда было модно, и футболку в тонкую полоску с треугольным вырезом. Я все еще постоянно таскала твою поясную сумку с порванной цепочкой отца внутри. Я отказывалась ее снять, даже когда Велвет мягко объяснила мне, что это смотрится некрасиво. Платье тоже отправилось с нами. Я жалела, что не могу отдать его тебе. И отвести тебя в ресторан с кухней из морепродуктов.
На Бесси-стрит я примерила платье и выяснила, что сидит оно идеально. И увидела в зеркале отражение будущей взрослой версии себя. Я притворилась, что платье подарила мне ты, что когда-то оно принадлежало тебе и что моя расцветающая красота тоже от тебя, хотя внешне я похожа на отца. Велвет нанесла мне макияж, замазала темные круги под глазами. Ее бережные прикосновения почти усыпили меня, настолько я почувствовала себя в безопасности.
– Могу поклясться, что раньше ты была очень хорошенькой и снова можешь такой стать, – сказала она.
– Я вообще не хочу, чтобы меня оценивали по таким параметрам: красивая, некрасивая. – Позже я полностью поменяла мнение, но тогда для меня было важным заявить о своей позиции.
– Никто и не говорит, что ты мисс Америка. Просто довольно симпатичная, вот и все.
И тогда я рассмеялась, искренне и от души, впервые с момента моего появления здесь, и Велвет захлопала в ладоши:
– Ну вот, так-то лучше! Наконец-то ты ожила. И вовремя, надо сказать: как только моим девочкам исполняется восемнадцать, дальше они сами по себе, так что план нужно разработать заранее. А не тянуть до самого дня рождения, как некоторые ленивые задницы. Как я и говорила, я помогаю лишь однажды, чтобы девочки могли устроить свое будущее, но остальное уже ваша забота. И лучший способ начать свой путь в этом мире – перестать зацикливаться на своих проблемах, а вместо этого подумать, как стать таким человеком, на которого можно положиться. В общем, я тут медитировала, лежа в солярии, и меня вдруг осенило. Впрочем, лучшие идеи обычно так и появляются. – Она мазнула блеском мне по губам. – Тебе лучше всего подходит работа в продуктовом магазине.
Оставшись довольна моим преображением, Велвет отвела меня в маленький итальянский магазинчик на углу улицы. Девочки то и дело бегали туда за конфетами в пастельных фантиках и чипсами с морской солью, но я с ними никогда не ходила. Изнутри магазин напоминал пещеру, заполненную невиданными мной доселе товарами в красно-зеленой упаковке, макаронами и пастой всех форм, цветов и размеров, а вдоль задней стены тянулась стеклянная витрина, забитая кусками красного мяса, скользкими куриными грудками, связками колбасок и ребрышек. Там же хранились шары мортаделлы и медовой ветчины размером с голову. Молодой человек за прилавком как раз отдавал завернутый в белую бумагу сверток сияющей красивой молодой матери с коляской.
Она пронеслась мимо нас, и молодой человек улыбнулся Велвет.
– Чем я могу помочь вам сегодня, мэм? – спросил он.
– Со мной девушка, которой нужна работа. Она порядочна, обладает покладистым характером, умеет слушать, а еще…
– Прямо сейчас мы никого не ищем. – Но парень все равно вышел из-за мясного прилавка. Фартук у него был заляпан кровью. Продавец, которого я про себя прозвала Мясником, оглядел меня, стоявшую рядом с Велвет, которая не собиралась сдаваться так просто. В новом гламурном платье я внезапно почувствовала себя не в своей тарелке; мне захотелось снять его, переодеться в простую одежду, как он.
– Она может на первых порах поработать бесплатно, в качестве ученицы или вроде того, – предложила моя наставница.
– В прошлый раз это плохо кончилось, – скривился парень.
– Поверь мне, между предыдущей и нынешней нет ничего общего. Эта еще не испорчена.
И они продолжили обсуждать мои достоинства, будто меня там не было, пока я не решила, что с меня хватит.
– У меня есть опыт, – сказала я слишком громким для маленького помещения голосом. Это была ложь, но не совсем. У меня имелся опыт жизни и ведения хозяйства с тобой, родительница: я знала, как сделать так, чтобы отец был доволен, напоминала тебе, что из продуктов нужно не забыть купить, я любила безопасность торговых рядов под флуоресцентными лампами, где мы ходили с тобой вдвоем, придумывая на ужин меню, которое защитит нас от гнева отца. Ужин для создания настроения. Для обуздания чувств.
Велвет подхватила:
– Да, у нее есть опыт работы. И она может приступить немедленно.
– Никаких наркотиков, – предупредил Мясник, повернувшись ко мне. – Увижу наркотики, увольняю на месте. Без разговоров. Сразу вон. Это понятно? Последняя девица украла деньги из кассы и передознулась в подсобке. Насмерть.
– Я не употребляю наркотики, – возразила я. – Никогда не пробовала и не собираюсь.
Он посмотрел на меня внимательнее. Не мисс Америка, но я была молода и унаследовала отцовскую обаятельную улыбку. Ею я и воспользовалась.
– Вы не пожалеете, – заверила я Мясника. – Я нормальная девушка. – И с предельной ясностью, будто сам магазин и его хозяин наколдовали эту мысль, решила, что не убью себя. Не для того я прошла такой долгий путь, чтобы просто умереть. Вся моя жизнь была сплошным испытанием, и я его выдержала, разве нет? Теперь для разнообразия могу поработать и продавщицей в продуктовом.
Мясник пошел в подсобку, и Велвет сжала мне плечо. Парень вернулся с фартуком и бланком анкеты для заполнения.
Я присмотрелась к нему, к забранным в низкий хвост волосам, предплечьям, по которым вились морские татуировки: русалки, якоря, парусная лодка. На шее виднелся схематично набитый черный пес. На Гавайях у меня не было парня, меня ни разу не приглашали на свидание, да отец и не разрешил бы. Мы с Селин лишь воображали на страницах нашего дневника, каким может быть секс. «Наверное, это как почесать место, которое невыносимо чешется», – писала Селин, но ни одна из нас даже не держалась ни с кем за руки, если не считать нас самих. Но сейчас этот мужчина смотрел мне в глаза, и я открыто выдержала его взгляд. Призрак моего отца побледнел. На время, конечно. Только на время. Но тогда я этого не знала.
Магазинчик был семейным заведением, где продавались различные деликатесы: банки с густым красным соусом и консервированными макаронами, сделанные под заказ слоеные бутерброды сандо с толсто нарезанной салями и самыми удивительными сырами, а также все виды мертвых животных, которые топчут эту землю. Всем здесь заправлял Мясник. Он не был владельцем, пока нет, но вел себя по-хозяйски. Настоящий владелец, старик с выпученным стеклянным глазом, жил этажом выше и раз в неделю проверял, как идут дела. Если он спускался, не нужно было делать ничего особенного, просто выполнять обычную работу. Мясник сообщил, что служит в продуктовом магазине с четырнадцати лет, когда старик принял его предложение поработать задаром, а сейчас ему уже двадцать три. Согласно свидетельству о рождении Селин, единственному документу, на который я могла положиться, восемнадцать мне должно было исполниться через несколько месяцев.
В ту первую смену он дал мне поручение внести новые товары в инвентарную книгу, а сам взял перерыв и стоял снаружи, курил, прислонившись к стене, и беседовал с какой-то красоткой в кожаных штанах и с серебряными кольцами в ушах. Как она наклонялась к нему, как смеялась – секс пульсировал между ними. Образ заворожил меня и наполнил яростью.
В тот же вечер я рассказала Велвет о первом рабочем дне, а потом о Мяснике и той женщине.
– Пф-ф, – шумно выдохнула она, – это из-за матери ты так себя ненавидишь.
– Как это?
– Ну, ты же сейчас уверена, что не так хороша, как та женщина. Пусть даже тебе показалось, что она ему нравится или он находит общение с ней приятным, но у тебя нет причин думать, что та девица чем-то лучше. Держу пари, твоя мать ходила по жизни с мыслью, что ей все равно ничего не светит. Не принимай эту мысль за правду. Она превращает жизнь женщины из вот такой, – Велвет распахнула руки, словно обнимая большой шар, – в такую, – и она свела руки, сжимая шар до нуля.
– Если она и ненавидела себя, то лишь потому, что ее отец заставил, – возразила я. – У нее не было выбора.
Велвет грустно улыбнулась мне.
– Вероятно, она ненавидела себя задолго до него. Скорее всего, это передалось ей от матери, а мужчины, которых она выбирала, только помогали воплотить ее убеждение в жизнь, сделать правдой. Я не позволяю женщинам распускаться и жалеть себя, как ты уже, наверное, заметила. Скажу прямо: мужчины – чудовища, тут без вопросов, но подозреваю, что твоя мать предпочла сдаться, просто лечь и умереть.
– Да что ты знаешь? Ты никого близко не подпускаешь. Ты даже не любишь нас!
– Хватит. – Она уперла руки в бока. – Ты и так уже наговорила лишнего.
Я притихла. Душу пронзила злость, но, когда она улеглась, в осадке осталась только правда слов Велвет. Потому что я знала, о чем идет речь; именно такие мысли о тебе вызывали самый жгучий стыд – что ты не давала нам выбраться из дерьма, держала в ловушке, в то время как мы могли быть свободны. Но полной уверенности у меня никогда не было. Я и понятия не имела, сколько всего нужно предусмотреть, чтобы уйти от отца, и как трудно осуществить побег на практике, хотя ты и говорила. Где взять деньги, как скрыться, чтобы нас не нашли, и самое сложное: как начать жизнь с нуля. Если бы мы зашли слишком далеко, он убил бы тебя. И я, дорогая родительница, лучше тебя понимала, что он так и сделает.
– Могу поспорить, что и ее мать умерла молодой, – продолжила Велвет. – От тебя веет насилием и горем от потери матери.
Но от Велвет веяло тем же горем, это чувство висело в воздухе между нами. У нее был плохой отец, она сама говорила. Но еще я точно могла сказать, что она росла без матери. Не нужно было и спрашивать. Вот какова была настоящая причина, почему она содержала приют на Бесси-стрит.
Отработав смену в магазине, я продолжала бродить по городу, но теперь заходила в разные места. Тратила деньги на книги и безделушки, наконец спросила у Мясника, где можно починить отцовскую цепочку, и заплатила ювелиру за ремонт. Я начала носить ее на шее как талисман, чтобы отпугивать мужчин, подобных ее прежнему хозяину. Мой собственный дурной глаз.
Я научилась расставлять товары на полках, собирать специальные заказы, нарезать мясные деликатесы, фасовать анчоусы и тапенаду. Каждый день Мясник учил меня чему-то новому в обращении с товаром: характерным особенностям отрубов от разных частей туши или тому, как приблизительно рассчитать вес куска колбасы, прежде чем бросить горку ломтей на весы. Покупатели не любят перевес, когда приходится возвращать излишки обратно на витрину. Подсознательно люди такое замечают, говорил он, и впечатление влияет на то, вернутся ли они снова, как часто будут заходить и сколько денег тратить.
Между тем я познавала влечение, когда можно испытывать чувства к другому человеку, кроме тебя и отца. Меня пьянило осознание, что взгляды между мной и Мясником становятся тяжелее, приобретают вес. Вместо того чтобы курить на улице с женщиной в кожаных штанах, он начал проводить перерывы в разговорах со мной, пока я работала. Все это, конечно, было хорошо, и настроение у меня от этого значительно улучшилось, но приближался день рождения Селин, а я все еще не зарабатывала достаточно, чтобы прокормить себя и снимать жилье. Я знала, что у меня проблемы.
Поэтому я попросила Мясника о встрече. Профессиональной, уточнила я: поговорить лишь о моем будущем. Мы сели на перевернутые ведра в переулке за магазином, лицом друг к другу, широко расставив ноги в черной джинсе. Он закурил сигарету, и я смотрела, как на руках у него перекатываются мускулы.
– Что у тебя случилось? – спросил он. – Тебе что-то нужно? – Он часто предлагал мне продукты, у которых подходил срок годности и которые все равно скоро выбросили бы, припасал для меня особенно соблазнительные конфетки. – На этой неделе у меня останутся шоколадные батончики с засахаренными розовыми лепестками, которые тебе так нравятся, свиные ушки, пара баночек пасты «Альфредо», еще фасоль каннеллини.
Я рассмеялась. В доме Велвет уже скопилась пара десятков банок каннеллини, хоть и просроченных, но вполне съедобных.
– Нет, дело не в еде.
– Ты действительно хорошая работница, Кей, – сказал он. Слезы неожиданно навернулись мне на глаза, и я спрятала лицо в ладонях. – О нет, только не говори, что ты меня бросаешь! Ты нашла работу получше? Я дам тебе повышение. Не хочу потерять свою лучшую девочку.
– Свою единственную девочку, – поправила я. Это планировалось как шутка, ведь я была единственной девушкой, работающей в магазине, но мы оба услышали иначе.
Он прикусил уголок нижней губы.
– Мою единственную девочку.
Я глубоко вздохнула и призналась:
– У меня нет ни семьи, ни друзей, и, как только мне исполнится восемнадцать, жить мне тоже будет негде.
Мясник, должно быть, все это уже знал, потому что не выглядел удивленным. Он был знаком с Велвет, видел, чем она занимается.
– Тут такое дело, – сказал он. – Мой сосед по комнате вступил в фермерскую коммуну на севере, так что у меня образовалось некоторое пространство. Собирался пожить один какое-то время, но, возможно, получится помочь тебе. Знаешь, давай попробуем, а там как пойдет. Но сначала скажи мне свое настоящее имя.
У меня вспыхнуло лицо. Я написала имя Селин в документах о найме, переписала номер ее социальной карточки и день рождения. Но понимала, что он, вероятно, даже не читал анкету. Я видела, как он сразу передал ее старику со стеклянным глазом.
– Просто Кей, этого достаточно.
Но он возразил:
– Ты больше, чем одна буква.
Я сама удивилась своей следующей фразе:
– Я не буду жить с тобой, если у тебя есть девушка.
Он лукаво улыбнулся, словно знал секрет, которого не знала я.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что я тебе нравлюсь, Кей?
Я встала. Колени у меня тряслись. На что я вообще рассчитывала? Лучше бы покончила с собой. Все это для меня слишком сложно.
– Забудь, – сказала я, поворачиваясь, чтобы взять сумку. – Просто забудь.
Он тоже встал и выбросил сигарету.
– Забыть что?
– Меня.
Он забрал у меня сумку и поставил ее на землю, наши лица оказались слишком близко.
– Боюсь, теперь не получится.
В ту ночь мы поднялись на холм до Кортленд-авеню, и он повел меня ужинать в пиццерию, где я соскребла весь жирный сыр со своего ломтя и отодвинула на край тарелки. Мясник, не задумываясь, сгреб его и закинул себе в рот. Он задал мне множество вопросов о моей жизни. Зачарованная его вниманием, я пошла против совета Кристины и в общих словах пересказала ему, что́ мы пережили с моим отцом. Я не сильно вдавалась в подробности, но наговорила достаточно, так что парень чуть не расплакался. Было странно ощутить такую власть над чужими эмоциями. Он вроде как не опознал мою историю по новостям. Позже выяснилось, что он вообще не читает газеты и не смотрит телевизор: они только засоряют ум. Он предпочитал музыку, проигрывал целые альбомы в том порядке, в котором их задумали создатели, читал книги по дзен-буддизму и сборники стихов о влюбленных мужчинах и мужчинах под деревьями, «Любовь – это адская гончая»[10].
Я плакала, разматывая перед ним свою жизнь, опьяненная принесенным облегчением. Он ждал, пока я отдышусь, а затем задавал следующий вопрос. Потом накинул свою кожаную куртку на мои худые плечи. Именно после этого доброго жеста я совершила огромную ошибку: рассказала о девочке, которую знала когда-то, и о ее матери, о том, что они сделали для меня. Я не называла имен, только сказала, что обе умерли, но только благодаря им я вообще оказалась в Сан-Франциско. Однако в тот первый совместный ужин он гораздо больше был сосредоточен на моем отце.
– Мужчина, который так поступает, просто отребье. – Он выглядел так, будто хотел покусать кого-то, но это был не гнев: это была страсть. – Твой отец был подонком, худшим из отбросов, каких носит земля.
Я удивилась, насколько стыдно было мне слышать, как другой человек называет вещи своими именами. Мне не нравилось, что теперь Мясник будет думать обо мне как о дочери подонка. Определение «подонок», казалось, совершенно исключало то хорошее, что было в моем отце и по чему я скучала теперь, когда непосредственная опасность в его лице исчезла: его чувство юмора, его обаяние, то, как он пел «Голубые замшевые ботинки», кружа меня по квартире. Без своего темного попутчика отец вовсе не был подонком.
Но как объяснить это другому человеку? Как объяснить, что в глубине души я чувствовала любовь к отцу? Вечер перестал быть приятным. Меня затошнило от желания взять свои слова обратно, никогда не рассказывать этому чужому человеку ничего ни о себе, ни о своем прошлом, но было слишком поздно.
– У меня еще ни разу не было секса, – призналась я, желая показать, что осознаю, какой валютой придется расплачиваться за крышу над головой. Я чувствовала себя очень зрелой, коль скоро подняла этот вопрос заранее, опережая события.
Он откинулся на спинку дивана. В белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и курчавой порослью на груди он выглядел совсем иначе, чем в фартуке Мясника. Хвост он распустил, и каштановые пряди падали ему на глаза. Он был похож на Иисуса на портрете в столовой Велвет, только в узких джинсах.
– Тебе не обязательно притворяться неопытной, чтобы понравиться мне.
– Это правда.
Я видела, что он мне не поверил.
– Когда придет время, секс у нас будет очень хорош.
– Откуда ты знаешь?
Он потянулся через стол и провел пальцем по обратной стороне моей ладони.
– Я могу сказать, что не будет и дня с этого момента и пока я не умру, чтобы я не думал о тебе. Это точно.
Но я не могла успокоиться.
– Если ты когда-нибудь ударишь меня, – предупредила я, – или даже накричишь на меня, обзовешь как-нибудь, захочешь контролировать – все что угодно, – я от тебя уйду. Не стану терпеть. Я не совершу тех же ошибок, что моя мать.
Он обдумал это и переиначил по-своему.
– Нет. Не так, – сказал он после паузы, – это я не совершу тех же ошибок, что твой отец.
Мясник жил в нескольких кварталах от магазина, в крошечном домике с одной спальней и окнами, занавешенными тибетскими молитвенными флагами. В кухне обнаружился винтажный набор синих с цветочным орнаментом мисок «Пайрекс» – такие же стояли на столе у твоей матери. Я подумала, что, возможно, это знак от тебя, подтверждение правильности моего решения. В первую ночь я попыталась поцеловать его, но он не позволил:
– Тебе еще нет восемнадцати, а я хочу все сделать правильно.
– Но мне совсем скоро исполнится восемнадцать!
Он кивнул.
– Значит, совсем скоро. Считай, у нас свидание.
С того времени мы жили и работали бок о бок, и во время смены я часто представляла, каково это будет, когда мы наконец переспим. Скорей бы уже. Я просыпалась с ним рядом в его постели, между ног пульсировало от возбуждения, потому что мне снились сны, где он подводил меня к краю оргазма, и я тянула к себе его руку, чтобы он помог мне кончить, но он никогда этого не делал.
– Я никому не скажу, – умоляла я. Мне некому было рассказать.
Раньше я думала, что влюбиться значит заниматься сексом, но вскоре обнаружила, что это означало уронить банку томатного соуса, который разлетелся по всей кухне, после чего он поднял меня и посадил на разделочный стол, чтобы я не наступила на стекло, поцеловал в нос и все убрал сам. Вот что было любовью: то, что он не схватил меня за волосы, не ткнул лицом в беспорядок и не прорычал: «Посмотри, тупая сука, что ты наделала!»
На восемнадцатилетие Селин он приготовил мне идеально круглый пирог на оливковом масле и воткнул сверху одну свечу, потому что, как он мне объяснил, это первый день моей жизни. Моей настоящей жизни – жизни, которую я сама выбрала. Жизни с ним. Мы съели весь пирог целиком за маленьким столиком, а потом он пел мне, а потом мы медленно танцевали под музыку, которую он поставил, – нежные фолк-баллады, которых я никогда не слышала, но которые, казалось, раскрыли у меня в мозгу центры любви и возможностей. Меня очень влекло к нему. Этот запах у него за ухом, чистые феромоны.
В ту ночь он провел меня через все основные действия, которые, как он думал, я смогу вынести. Мы вместе преодолели мою боль и вместе вышли за ее пределы, туда, где я почувствовала, что научилась тому, чем мы занимались. Первый в жизни оргазм. Кто бы мог подумать, что такое может случиться между двумя людьми? И это не стоило ни цента.
– Я не хочу брать в рот, – сказала я в какой-то момент, когда он стоял на кровати на коленях, а я лежала перед ним на спине. Его язык только что был внутри меня, медленно раскрывал меня.
Он улыбнулся и начал творить с моей шеей невообразимые вещи. Оказывается, ее можно ласкать, и это приятно. Оказывается, ее можно использовать не для удушения. Я поверила ему, когда он сказал, что я красивая.
Остаток ночи мы провели в полутрансе и уснули, когда за окном начало светать. Когда мы проснулись, в комнате было жарко, далеко за полдень, и мы оба опоздали на работу. Окрашенные в бордовый волосы начали отрастать, и показалось несколько дюймов светлых корней. На щеках у меня появился румянец, я набрала вес на бесконечных макаронах и сыре.
– Я дам тебе имя. Назову тебя прямо сейчас, – мечтательно протянул он. Он окинул меня взглядом. – Придумал: К-love.
Я рассмеялась:
– Клов. Как креативно!
Но имя мне понравилось. Оно сглаживало прошлое и все, что я видела. И много значило для меня. Но он, вероятно, так и не узнал, насколько много.
Какое-то время наш секс был настолько животным, что голова полностью отключалась и никакие плохие мысли не могли проникнуть в нашу жизнь.
Мы занимались этим на работе в холодильных камерах для мяса. Запах сырого мяса терзал мое обоняние, но желание просто сводило с ума. И все же постепенно я снова начала видеть своего отца.
Вот он прижимает тебя к стене на кухне. Звук его плевка, глухой стук ботинка, сталкивающегося с твоим животом. Я начинала хватать ртом воздух, открывала глаза и видела перед собой Мясника.
– Возвращайся! – командовал он. Он всегда знал, когда я проваливалась глубоко в себя. Я научилась все время держать глаза открытыми. Повторяла, как мантру, что в голове у меня пусто-пусто-пусто. Когда прошел почти год, а Мясник так и не превратился в моего отца, ни разу не швырнул еду, приготовленную мной, через всю комнату, не разбил ни одной тарелки о мою голову, я была счастлива убедиться, что не все мужчины такие, какими я их себе представляла. Мне ужасно хотелось сообщить эту срочную новость Кристине, тебе, но больше всего – Селин: что настоящая романтическая любовь возможна в реальной жизни.
Однако проблема, которую я начала замечать, заключалась в том, что проявления его любви тесно переплетались с жалостью. Мясник жалел меня. Маленькую, спасенную им сиротку. Я жалела тебя всю свою жизнь, поэтому знала, что из этого может выйти. В жалости нет силы. В то время как я думала, что он ясно видит меня, любит меня всю целиком, это было не вполне так. Он смотрел на меня и видел мое прошлое. Видел тебя и моего отца.
Вскоре мне уже не нравилось, что мы спим голыми, прижавшись друг к другу, и даже в самые холодные ночи, когда обогреватель выключался, а простыни были как лед, я тосковала по расстоянию между нами. Кто я, спрашивала я себя, засыпая. Мой любовник, казалось, точно знал, кто я. Достаточно ли мне этого? Он прижимался ко мне, обвивался вокруг всем телом, и я чувствовала запах мяса, с которым мы работали каждый день; кислота паслена и чеснока стояла в горле. Когда мы просыпались, он смотрел на меня, щурясь, будто на солнце, и спрашивал: «Как дела, дорогая?» Иногда, забравшись на меня, он кончал на простыню еще до того, как я успевала даже прикоснуться к нему.
И он курил сигареты, почти пачку в день.
Я сказала ему, что ненавижу эту привычку, что ты и отец постоянно дымили. Но он заявил, что никогда не бросит. Только это он и не хотел сделать для меня. Ему слишком нравилось курить. Я сказала:
– Тогда я тебя брошу.
Но он посмотрел на меня и ухмыльнулся:
– Не бросишь.
Во время смен в магазине я с удовольствием наблюдала за людьми: что они покупают, чем наполняют свои тела, что составляет их жизнь. Еда действительно служит самой базовой потребностью человека, и мне было любопытно, как она на нас влияет. Самый большой интерес у меня вызывала та сияющая красавица с детской коляской, которую я видела в первый рабочий день; вскоре я узнала, что она у нас завсегдатай. Все в ней казалось чистым и возвышенным. Прозрачный лак на ногтях, свитера без катышков, сидевшие на ней идеально, обувь, которая всегда казалась новой, и кожаные сумки с золотыми пряжками. Она не обрывала заусенцы, так что ранки начинали кровоточить. Не забывала наносить на лицо увлажняющий крем. Покупала вещи, не думая о цене, просто забрасывала в корзину дорогие дуршлаги и венчики и покупала за десять долларов еще одну холщовую сумку с логотипом магазина, когда понимала, что купленную в прошлый раз оставила дома. Она носила с собой бутылку с крышкой, полную ярко-зеленой жидкости, которую пила через соломинку из нержавеющей стали, расхаживая вдоль наших полок, пока я упаковывала ей жареную лопатку.
– Вы едите мясо? – спросила я ее однажды, глядя на сок.
– Только перед месячными. Ради железа. Но вот эта всякая всячина, – она махнула рукой на дорогой сыр, крекеры, связки свежих макарон и банки соуса, – для моего мужа. Он итальянец. И действительно этим гордится.
Мне не было дела до ее мужа-итальянца.
– А что едите вы? – спросила я. Мое восхищение было пронизано завистью. Но зависть лучше, чем жалость. Зависть была полезным инструментом, показывавшим мне, чего я хочу. Ребенок захныкал, и покупательница вытащила его пухлое тельце из переноски, приложила набок, к груди, потом задрала майку и обнажила темно-коричневый сосок, к которому ребенок тут же прильнул с судорожным вздохом. Сияющая Женщина проделала все это стоя, обдумывая мой вопрос.
– Я не ем ничего обработанного. Только цельные продукты. Овощи ярких цветов. Никакой лактозы или глютена. Абсолютно никакого рафинированного сахара. Каждое утро я принимаю высококачественный пробиотик с теплой лимонной водой. Никакого кофеина. Я живу ради горечи какао. Занимаюсь пилатесом. Классическим, конечно, не современным.
Я почувствовала себя так, будто со мной говорят на другом языке. Утром мы с Мясником позавтракали в постели, выпили по чашке гранулированного растворимого кофе неизвестного бренда и слопали по миске сладких хлопьев, плавающих в коровьем молоке. Я прикинула ассортимент витаминов в нашем минимаркете и поняла, что, кроме тайленола, таблеток от изжоги и мультивитаминов, отдающих железом, у нас ничего нет.
– Вряд ли у нас в продаже есть пробиотики, – пробормотала я, не зная, что это вообще такое.
Она отодвинула ребенка от соска; на ротике у малыша жемчужно блестели остатки молока. Ручки и ножки у младенца были пухлыми, с валиками и перевязочками, и он был очень счастлив. Она явно вела правильную жизнь. Женщина чмокнула ребенка в подбородок и засунула его в слинг спинкой к себе. Забрала запеченное мясо у меня из рук.
– Сюда я захожу только раз в неделю. Зато каждый день посещаю «Правильную жизнь» на Кортленд. Вот тот магазин по мне: там есть все необходимое, чтобы построить прочный фундамент здоровья. Как только вы приведете микробиоту кишечника в порядок, остальное само встанет на свои места.
В тот вечер после смены, вместо того чтобы пойти домой к Мяснику, я поднялась по крутым холмистым улицам к Кортленд-авеню и вошла в «Правильную жизнь». Городские запахи сменились парами эвкалипта, поднимающимися из бамбукового диффузора. На каждой кассе стояли светящиеся лампы из кристаллов розовой соли. Блестящие пучки радужного мангольда и пирамиды лаймов слепили глаза. Возле ананасов я задержалась, вспомнила Гавайи, киоск, где мы покупали половинки папайи, наполненные ломтиками ананаса и кокосовой стружкой. Потом пошла дальше. Я не могла позволить себе погрузиться в воспоминания. И все еще не могла с уверенностью утверждать, что не побегу в ближайшее отделение полиции и не сдамся властям, больше не желая быть Селин, не желая числиться пропавшей без вести. Временами ложь казалась невыносимой, но если удавалось сосредоточиться на настоящем, на будущем, то боль отступала.
Витаминам в магазине отвели три ряда, и расстановка была организована в зависимости от устремлений. Маленькие, написанные от руки плакатики содержали надписи вроде: «Чувствуете себя подавленным? Попробуйте зверобой, природный антидепрессант!»
Целый стеллаж содержал исключительно средства для здоровья кишечника, как и говорила Сияющая Женщина. «Кишечник – ваш второй мозг!» Девушка с дредами, в фартуке с логотипом «Правильной жизни» и бейджиком «Привет! Меня зовут Сейдж» пополняла ряды упаковок препаратов магния (цитрат, глицинат, малат, карбонат). Она взглянула на меня:
– Хотите пробник? – Когда я кивнула с благоговением, она протянула мне пакетик с чем-то под названием «Релакс». – Это не самый любимый мой магний, знаете ли, есть формы и получше, но на этой неделе нас заставляют проталкивать этот. Можете пробовать все, что захотите. Просто спросите у любого из сотрудников. У нас рады открыть для вас любой продукт, не то что в других продуктовых.
– Что такое магний? – спросила я, открывая пакетик. Порошок внутри выглядел как сахар. Я окунула в него палец и лизнула. – Ух ты, какой горький! – хихикнула я, пытаясь скрыть изумление.
Консультант рассмеялась.
– Его нужно смешать с водой, – пояснила она и тепло улыбнулась безо всякого осуждения.
– Никогда здесь не была, – призналась я, – и никогда не принимала никаких витаминов.
Таблетки я ненавидела с давних пор. Они напоминали мне об оранжевых флаконах с лекарствами, которые Селин приходилось принимать каждый день. Но витамины даже не напоминали лекарства. Наоборот, судя по рядам полок и людям, которые их изучали, внушали надежды.
– Тогда позвольте мне предложить вам нечто особенное.
Она присела на корточки, открыла шкаф и начала наполнять тканевую сумку образцами натуральных солнцезащитных кремов, зубной пасты из нима, витаминами для женщин «Раз в день», рыбьим жиром, жевательными пастилками с витамином Д3 и еще какими-то, под названием «200 мг дзена». За ними последовали «Сантеанин», порошок сушеных грибов рейши и ежовика, экстракт мукуны, «Витаминерал грин», липосомальный витамин С и мощный пробиотик на неделю приема.
Наконец девушка выпрямилась, протянула мне сумку и улыбнулась:
– Вот, пожалуйста!
Глядя на свою добычу, я подумала: а если бы вы с отцом обнаружили такие витамины и восстановили свое здоровье изнутри, вдруг это нас спасло бы? Тут был некий внутренний смысл. Мясник любил повторять: «Что наверху, то и внизу»; я так толком и не поняла, что это значит, но, возможно, смысл тот же: помещенное внутрь тела проявится снаружи. Я обнаружила эпицентр решений проблем любой сложности.
От Сейдж я отплыла легкой и проясненной и почувствовала, что улыбаюсь, доставая из холодильника коробку сырого конопляного молока, кладя в корзинку мешок овсяных отрубей и салат из темной капусты кале в отделе полуфабрикатов, где было полно всяких странных штук вроде тыквенных семечек, тертой сырой свеклы и маленьких кусочков розового грейпфрута. Предпочтение отдавалось сырым продуктам, но также имелся и горячий поддон с блюдом под названием кичари, которое можно было попробовать из подлежащих вторичной переработке стаканчиков.
У стены стояла скамейка рядом с библиотекой для обмена, полной подержанных книг о духовности. Я села и начала листать издание об астральных путешествиях и вдруг почувствовала, как порванные швы моей жизни начинают стягиваться. Возможности вокруг меня расширились безгранично, множество сияющих женщин вроде покупательницы из нашего минимаркета плавно скользили мимо меня сквозь дни своей жизни, воплощенные и пробужденные. Я оглядывала их конечности на предмет синяков, отпечатков пятерней, царапин, переломов и видела только жизненную силу. Они не боялись и двигались с уверенностью: никаких фингалов под глазами, никакого ужаса и потрясения на лицах. Одна из этих женщин спросила сотрудницу, на настоящей ли закваске хлеб, который она держит в руках. Значит, где-то существует ложная закваска, которая выдает себя за настоящую? Я это записала. Мне столькому надо научиться. Вырвавшись из-под вашего с отцом гнета, я хотела узнать всё. Узнать, чего я научусь желать, если буду сидеть здесь, в чреве полезного питания. Что я смогу понять о себе.
Я наблюдала, как мужчины оценивают косточковые фрукты, взвешивают пакеты с пророщенными орехами, нюхают кофе, произведенный по стандартам этичной торговли. Худые ноги отцов с младенцами в походных рюкзаках, обутые в сандалии «Тева», и кожаные браслеты на их загорелых запястьях также обладали таинственным свечением здоровья. Я сжимала пакетик с пробниками, и глаза мои наполнялись слезами. Я хотела эту жизнь. Правильную жизнь. Ни у кого из здешних посетителей не было такого прошлого, как у меня. В этом я не сомневалась. Мясник слишком много обо мне знал, и от него всегда пахло этим знанием. Я любила его, правда любила. Но понимала, что не смогу взять его с собой. Мне придется начать все с самого начала. Кристина была права.
На следующей неделе я опять увидела Сияющую Женщину в нашем минимаркете, который, по сравнению с «Правильной жизнью», казался теперь откровенно унылым. Я спросила ее, какой совет она дала бы почти девятнадцатилетней женщине.
– Я теперь принимаю пробиотики, – заверила я.
Она с улыбкой наклонилась ко мне.
– Поступай в колледж, – сказала она. – Нужно или получить профессию, которая обеспечит тебе ту жизнь, которую ты хочешь, или найти мужчину, который согласится это делать за тебя.
Совет уже тогда показался мне старомодным, зато реалистичным. У меня не было богатства. У меня не было никакой безопасности.
– А вы что выбрали? – спросила я.
Она весело пожала плечами.
– И то и другое. Я знала, что хочу семью. И вернусь к своей карьере, когда дочка пойдет в детский сад, но сейчас все идеально. Я стала мамой, и у меня есть поддержка, но при этом есть и образование, и я смогу заняться тем, чем хочу, когда наступит подходящее время. Впрочем, вовсе не обязательно иметь детей. У многих моих друзей их нет.
– А как вы поняли, что хотите детей?
– О, наверное, из-за развода родителей я решила построить жизнь по-другому. Вырастить ребенка в счастливой семье. Перепрограммировать свое плохое детство, прожив хорошее детство с помощью дочери. Я прочитала замечательную статью о нейропластичности, и в этом действительно есть смысл. Окончательное исцеление происходит только после того, как мы переживаем положительный противоположный опыт, чтобы переписать старый. – Она поцеловала ребенка в лобик.
«Перепрограммировать…», «нейропластичность…», «положительный противоположный опыт». Я сделала мысленную заметку, чтобы позже поискать информацию.
– У меня нет семьи, – сказала я Сияющей Женщине. – Точнее, у меня есть только он, – я указала на Мясника, который объяснял очередному покупателю, что такое соус песто. – Мы любим друг друга.
Она улыбнулась.
– Ты даже не представляешь, насколько ты еще юна.
– Я примерно в том возрасте, когда моя мать встретила моего отца. Это важно.
– Ага, – согласилась она. – Очень мудро. И, полагаю, очень верно.
Я посмотрела на Мясника, и мне захотелось заплакать. Мне нравилось, как сияют его орехового цвета глаза, как глубоко они видят меня. Я любила вены, которые бежали вверх по его предплечьям. Его сильные руки могли вызвать у меня почти истерический приступ сексуального желания. Несколько месяцев назад он набил татуировку с именем, которое придумал для меня, на костяшках пальцев.
Но нельзя сказать, будто я никогда в жизни никого не бросала. Ты ринулась вниз к мертвому телу отца, а я целенаправленно пошла к Кристине и приняла мою новую жизнь. Я спустилась на лифте, пряча лицо под мягкой соломенной шляпой, а тело под спортивным костюмом оверсайз, и только один раз оглянулась на тебя, воющую над телом отца, а потом повернулась и пошла по Ала-Ваи в сторону Льюерса, чтобы сесть на автобус до аэропорта. Вокруг тебя собралась небольшая толпа людей. Я по глупости решила, что о тебе позаботятся.
Если я смогла уйти тогда, значит, способна на что угодно.
– Послушай, – сказала Сияющая Женщина, возвращая меня в магазин и к нашему разговору. – Тебе стоит потратить некоторое время на ведение дневника, исследовать свои самые смелые мечты. Если бы ты могла стать кем угодно, кем бы ты стала? Люди не понимают, что на самом деле можно изменить всё.
Я хотела сказать ей, что однажды уже сделала это и смогу сделать снова. Только теперь еще лучше. Вместо этого я улыбнулась, и она повернулась, чтобы уйти.
– Подождите, – позвала я. – Где вы учились?
– О, – сказала она, – в небольшом колледже в Портленде, штат Орегон.
Мясник говорил мне, что однажды хочет стать владельцем минимаркета. Он вовлекал в эти фантазии и меня, пытался воодушевить, каждый день рисуя карту нашего будущего. Я занималась бы персоналом и поставками, и мы обедали бы вместе. А потом однажды мы расширили бы сеть и открыли больше магазинов. Тогда мне было трудно представить, что дело станет прибыльным. Я думала о старике-владельце, его скромном жилище и ветхой одежде.
– Ты хочешь со временем завести детей? – спросила я своего любовника.
– Нет, – покачал он головой. – В жизни много других дел.
– Ну а я хочу детей, – бросила я вызов. Это прозвучало ясно и правдиво. Я хотела быть похожей на Сияющую Женщину, перепрожить противоположный положительный опыт. – Я хочу знать, каково это – иметь полноценную семью. – Она такого не говорила, но я и сама знала, что без детей буду целыми днями оставаться один на один со своими воспоминаниями, правдой о тебе и отце, всегда присутствующей и неизбежной. Приход новых душ в мою жизнь казался мне важным.
– Мы молоды, – сказал он, отмахиваясь от моих слов. – У нас полно времени, чтобы принять решение. – Он стоял, уперев руку в бок, с сигаретой между пальцами и на секунду напомнил мне отца.
На следующий день, пока Мясник работал, я пошла в библиотеку, и там добрая женщина-библиотекарь помогла мне разобраться, как получить аттестат об окончании школы, чтобы я смогла подать заявление в общественный колледж в Портленде. А оттуда я перевелась бы в тот самый колледж, где училась Сияющая Женщина, – заведение мечты из красного кирпича с собственными лесными пешеходными тропами.
– Почему вдруг Портленд? – спросила библиотекарь, быстро щелкая мышкой. – Климат там дождливый.
– Мне нужна перемена места.
– Понимаю. Что ж, определенное сходство с Сан-Франциско есть. Уверена, тебе там понравится. – Она не знала, что я буду вечно тосковать по ощущению влажной жары на коже, по пальмам, качающимся над головой, по внезапным электрически-синим вспышкам цветков имбиря, по продавцу манго, неподвижно сидящему на углу улицы по дороге на пляж. Во мне плескались волны, омывающие берег, их шум навсегда останется со мной. Но мне нечем было заполнить глубокую пропасть тоски по Гавайям и по тебе, дорогая родительница, поэтому я осторожно двигалась по самому краю, стараясь не смотреть вниз.
Я вышла из библиотеки со стопкой распечатанных бланков и полезной информации для ознакомления. Вернувшись в квартиру, я нашла на подушке записку Мясника, он часто их оставлял: «К-Love, ты весь мой мир». Заполняя документы и совершая необходимые звонки, я каждый раз запиналась на своем имени. Казалось неразумным официально сменить имя Селин на какое-то другое. Меньше всего на свете мне хотелось привлечь к себе внимание. Но что такого, если в графе «предпочитаемое имя» я напишу не Селин? По правде говоря, каждый раз, когда я выводила «Селин», меня преследовало ощущение ее присутствия, ее больного тела рядом со мной; мне казалось, что я проживаю одну из версий ее жизни, а не своей. Но Кристина умоляла не мучить себя переживаниями, назвала подаренное имя последним проявлением любви Селин, смыслом ее короткой и трудной жизни, говорила, что дочь была счастлива предложить себя, тем более своей единственной подруге. Ближе к концу Селин, казалось, чувствовала себя еще хуже, чем обычно, ее личность почти полностью затмилась болезнью. У меня не было времени попрощаться с ней в ту ночь, но я жалела, что не зашла напоследок в темную спальню в глубине квартиры, не поцеловала прохладный лоб Селин. Не попросила прощения, что оставляю ее. Я пыталась напомнить себе, что мертвым безразличны формальности вроде номера карточки социального страхования, но имя подруги казалось священным. Я поклялась себе, что никогда не буду им пользоваться, если удастся этого избежать.
Я снова взглянула на записку Мясника, на его бисерный почерк, выглядевший как сплошная вязь из букв, и расфокусировала взгляд. К-Love. Clove, пряная гвоздика. Клов. Я вписала это имя в строчку и произнесла несколько раз вслух, как заклинание: «Клов».
По данным из библиотеки, Портленд, штат Орегон, был лесистым и суровым краем, зеленым и диким, с бурлящими реками и цветущими розами, с извилистыми тайными тропами, где зачарованные совы сидели на высоких ветвях, крутя головами во все стороны. У Мясника не было достаточно надежной машины даже для того, чтобы выехать за пределы Сан-Франциско; несмотря на всю любовь, он не поедет искать меня в совершенно другом штате. Я сниму квартиру одна, в том месте, где никто меня не знает. Я буду редактировать и репетировать свою историю, пока она не начнет отскакивать от зубов. И я больше никогда не позволю себя жалеть.
«Как дела, дорогая?» – спрашивал Мясник. «Отлично», – отвечала я. Отлично, после того как я втайне сдала экзамен на аттестат. Отлично, когда бронировала квартиру по телефону, переводя аванс. Отлично, сказала я в то утро, спустя почти два года после переезда на Бесси-стрит, когда уже знала, что ухожу насовсем, а не в прачечную, как обычно. Я вышла из дома с целым мешком белья, закопав в нем несколько вещей, которые собиралась взять с собой. Теперь это выглядело ненужной жестокостью. Могла бы отнести белье обратно в квартиру, после того как мой любовник ушел на смену; не стоило вываливать простыни и одежду на углу улицы. Но родители были навсегда потеряны для меня, а Мясник постоянно хотел мусолить прошлое, говорить о нем, постоянно напоминать мне, что даже жалкая жизнь, которую он мне предлагает, намного лучше той, откуда я выбралась. Он всегда будет чувствовать, что у него есть преимущество, даже если вслух никогда такого не скажет. За несколько ночей до отъезда я услышала, как он разговаривает с другом в гостиной. Между ними плавал дым от косяка, и речь Мясника была заторможенной, он казался озадаченным: «Ее отец регулярно избивал мать, а потом мать укокошила его. Она была там в тот самый момент». Друг присвистнул: «Да уж, реальная травма. Тут терапии на полный рабочий день, это же как вторая работа». Мясник сказал: «Да, но она не хочет этого признавать. Тем более прорабатывать». Я не могла видеть его из коридора, но знала, что в тот момент он запустил обе руки в свои длинные густые волосы и откинул их назад. Друг сделал глубокую затяжку. «Нет, я говорил о тебе. Это дерьмо будет второй работой именно для тебя».
Мясник вздохнул. Больше он ничего не сказал, но вздох был достаточно красноречив.
Я бросила последний взгляд на одежду Мясника, вываленную на перекрестке. Я оказала ему услугу, избавившись от одежды, пропитанной моим запахом, освободила его от работы надо мной. Над улицей висел густой туман. Серебристый блеск в кармане рубашки привлек мое внимание. Пачка пластырей «Никоретте». Я села на обочине и позволила себе заплакать. Можно ведь просто вернуться. Подобрав одну из его обтягивающих белых рубашек, которые мне так нравились, я понюхала ее. Но нет. Нельзя позволить себе впасть в сентиментальность. Мне предстояла работа, которую нужно было проделать, хотя не та, которую рисовал в своем воображении Мясник.
В каждый момент своей жизни я чувствовала, что время на исходе. Следовало отрезать, отсечь прошлое, пока еще возможно. Поэтому я стала лезвием, прорезающим путь к железнодорожному вокзалу, чтобы уехать и вновь стать целой, не ущербной. Отныне я стала Клов.