На третье утро нашего пребывания в Нью-Йорке я проснулась от криков и грохота под моим окном и посмотрела на тускло освещенный потолок, пытаясь определить, который час, что в этом городе, где солнце всегда пряталось за соседними домами, было непросто.

Окно моей комнаты выходило на аллею, отделяющую Грейклиф от соседнего особняка, которая использовалась для доставки в оба дома продуктов, но услышанный мною звук отличался от привычного шума. Сгорая от любопытства, я сбросила с себя одеяло и подбежала к окну. Отодвинув в сторону шторы, я с удивлением обнаружила во дворе лорда Стэнли. За два предыдущих дня он так и не появился в доме ни за ужином, ни за завтраком, и мне уже стало казаться, что он был лишь плодом моего воображения.

Трое мужчин в запыленных потрепанных шляпах пытались справиться с иссиня-черным, как ночь, жеребенком. Пока они возились с веревкой, которой жеребенок был привязан к задней части кареты, тот отчаянно лягался, стуча копытами по мостовой. Двое из мужчин – один высокий, другой пониже ростом – стояли перед жеребенком спиной ко мне, а Стэнли с хлыстом в руке, чуть в стороне, давал им указания.

Жеребенок ударил копытами еще раз, и низкорослый мужчина отскочил в сторону. Его шляпа упала на землю, и я узнала возницу, доставившего нас в Грейклиф. Энни сказала, что его зовут Брант. Наблюдая прищуренными от яркого света глазами за происходящим, я искренне желала малышу разорвать путы и вырваться на свободу.

– Давай, – заклинала я, оставляя на стекле туманное кольцо от дыхания. – Ну давай же.

Но жеребенок, даже доведенный до отчаяния, не мог сравняться силами с тремя мужчинами. Да и куда, спрашивается, он мог убежать в этом огромном городе?

Фыркнув и закатив глаза, жеребенок лягнулся еще раз, попав Бранту в бедро. Схватившись за ногу и согнувшись пополам, тот завопил от боли.

Взмахнув хлыстом, Стэнли изо всех сил ударил жеребенка по шее. Я отчетливо услышала свист и звук удара. Еще раз, и еще. Поспешно отступив от окна, я задернула штору, и комната снова погрузилась в темноту. Проглотив ложку успокоительного, я забралась в постель, натянула на себя одеяло и сидела, прислушиваясь к мерным ударам хлыста, пока тьма не накрыла меня.

* * *

Когда я очнулась, солнце стояло почти в зените. Кое-как доковыляв до столовой, я увидела Викторию, дающую указания Энни:

– Моя сестра больна. Ты должна вызвать врача.

Не говоря ни слова, я заняла свое место за столом. Энни наблюдала за мной с отсутствующим видом. Время завтрака давно прошло, но то ли по просьбе Виктории, то ли или из-за лени Энни еда все еще стояла на столе.

– Родная, как ты себя чувствуешь? Выглядишь очень измученной.

Мой мертвый взгляд встретился с бодрым взглядом Виктории.

Приезд в Нью-Йорк оживил сестру, взявшую на себя заботу по обустройству дома. Целыми днями она отдавала распоряжения и повсюду ходила с записной книжкой и карандашом, составляя списки того, что требовалось сделать.

Я же была вялой и с трудом заставляла себя по утрам выбраться из постели и добрести до стоящего на каминной полке кувшина с водой, не в силах думать ни о чем, кроме возвращения в Англию, в родной Харевуд.

Я взглянула на накрытую кружевной салфеткой тарелку: ломти ветчины заветрелись, хлеб зачерствел, края тарелки вымазаны чем-то коричневым.

Съежившись от холода, я потерла руки.

– Зажги камин, Энни. Здесь ужасно зябко, – распорядилась я, и та, задержавшись на секунду, двинулась к камину.

Перед Викторией рядом с неизменной записной книжкой стояла чашка чая, а возле нее на скатерти лежала ручка с каплей чернил на острие пера. Отрешенно глядя на нее, я ждала момента, когда капля упадет на белоснежную поверхность скатерти.

– Стэнли приехал, – сказала я, когда Энни вышла из комнаты, скрипучим, как несмазанная телега, голосом.

– Ты его видела? – Бросив на меня холодный взгляд, Виктория отвернулась к двери.

Губы и горло у меня пересохли. Схватив со стола почти пустую чашку, я залпом выпила остаток ее содержимого и чуть не задохнулась от отвратительной сладости какой-то липкой жидкости, которая там оказалась. По запаху я определила, что это была вишневая наливка, которую частенько употребляли тетя Петуния и наша кузина Дебора. Чем больше она пила, тем краснее и глаже становилось ее лицо. «От одной ничего не будет, правда, девчонки?» – говорила тетя, смеясь, и с каждой очередной рюмкой ее смех становился все громче и заливистей.

Выхватив у меня из рук чашку, Виктория взяла со стола другую, налила в нее отвратительного на вид чая и добавила немного молока.

– Да, видела, – ответила я в конце концов.

Виктория промолчала. Я тоже не стала продолжать, и мы обе погрузились каждая в свои мысли.

* * *

Зима в Нью-Йорке была совсем не похожа на мистические туманы Харевуда. Здесь ветер злобно стучался в окна и превращал дождь в тысячи крошечных ледяных иголок. И сколько бы полотенец вы ни клали на подоконник, как бы ярко ни пылало пламя в камине, мороз все равно пробирался внутрь.

За одну ночь порой могло навалить целые горы снега, который, коснувшись грязной мостовой, из белого тут же превращался в мутную серую слякоть.

В доме было холодно, как в морге.

Температура поднималась выше нуля только в комнате, выходящей окнами на улицу. Стоя у окна и глядя на тусклое зимнее солнце, я на мгновение забывала о нашем однообразном, совершенно бессмысленном существовании. Ожидания перемен и приключений не оправдались. Бесконечные списки дел, составляемые Викторией, так и остались на страницах ее записной книжки. Она говорила, что требовать исполнения ее распоряжений должна была я, но я не знала, кого и как просить.

Видимо, мне следовало обращаться с этими вопросами к Стэнли, но момента для этого никак не представлялось.

Если не считать его редких визитов по ночам, о которых я не помнила ничего, кроме грубых рук и запаха немытого тела, мы с ним больше не виделись. О существовании моего супруга можно было судить лишь по оставленной на столе недопитой чашке кофе или запаху табачного дыма в коридоре. Казалось, что наше с Викторией существование его совершенно не интересовало. Зачем ему понадобилась жена, недоумевала я, если он предпочитает вести образ жизни холостяка? Правда, он признался отцу, что использовал мое приданое для приобретения Грейклифа, и он уж точно был не первым и не последним лордом, женившимся не по любви, а ради денег.

Интересно, а как относились к своим женам они? Обедали ли вместе, говорили ли о чем-нибудь? Скорее всего, нет. Правда, откуда мне было знать? Кто мог рассказать мне о том, что такое замужество? Миссис Джонс сухо проинформировала меня накануне свадьбы, что «твой муж, приходя к тебе ночью, будет вставлять в тебя что-то, а тебе следует лежать тихо и позволить ему делать все что захочется». В этом она была права, но мне кажется, ей следовало бы предупредить, какие меня ждут неприятные и болезненные ощущения и как долго мне придется скрести мочалкой кожу после каждой проведенной с супругом ночи.

С каждым днем я все больше нуждалась в успокоительном, чтобы вырваться из калейдоскопа кошмаров: Грэхем, Моррис, миссис Джонс, отец, Гера, Харевуд, тяжесть тела Стэнли, причиняющая мне боль. Я просыпалась покрытой, несмотря на царящий в комнате холод, липким потом. И если мне удавалось выбраться утром из кровати, я ходила по дому как сомнамбула, не замечая ничего вокруг. Мне стало казаться, что так будет продолжаться вечно… Но однажды все изменилось. Как-то раз за дверью раздались тяжелые шаги, и на пороге появился Стэнли, рядом с которым стоял приземистый, грузный мужчина. Сев, я наблюдала за тем, как Стэнли разглядывает меня с выражением отвращения на лице, словно я была лужей грязи, через которую ему предстоит перейти.

– Вижу, – произнес мужчина, и они, не спросив разрешения, вошли в комнату.

Подойдя к окну, Стэнли раздвинул шторы и распахнул его. Остановившись у кровати, мужчина сорвал с меня одеяло и, надавив рукой на плечо, заставил лечь.

– Когда у нее была последняя менструация? – осведомился он.

О чем это он спрашивает, недоумевала я, чувствуя у себя на животе его руку.

– С момента прибытия не было ни одной, доктор, – раздался от двери чей-то голос.

Миссис Вашингтон! О чем это она?

Мужчина брезгливо ткнул меня кулаком в живот, и от его грубого прикосновения меня захлестнул жгучий стыд.

Бросив взгляд на Стэнли, он покачал головой, и тот кивнул в ответ.

– А вот и успокоительное, доктор, – добавила миссис Вашингтон с подобострастием, которого я ни разу не слышала при ее обращении ко мне или Виктории.

– Лауданум, – прочел доктор, переводя взгляд с бутылки на мое лицо. – Не рекомендуется к употреблению при попытках забеременеть.

Забеременеть, подумала я, усаживаясь. Так вот что, оказывается, скрывается за ночными визитами Стэнли. А разве муж, прежде чем обсуждать это с домоправительницей и каким-то совершенно посторонним мужчиной, не должен спросить об этом свою жену? Не в силах до конца осознать происходящее, я судорожно прижала к груди одеяло.

– Могу предложить вам успокоительное собственного приготовления, которое к тому же способствует стимуляции фертильности. Продолжайте ваши попытки, милорд, и дайте мне знать, если через месяц ситуация не изменится к лучшему.

– А это ее состояние? – сердито спросил Стэнли, продолжая стоять у окна. Голос его звучал так, будто он только что осознал, что его обокрали.

– Пусть пьет по утрам красное вино с мускатным орехом, – отозвался доктор, глядя на меня сверху вниз своими водянистыми глазами. – Прилив крови к матке может вызывать капризы и даже истерию. Зачатие все поставит на место. Только никакого лауданума.

Сердце замерцало, как готовая вот-вот погаснуть лампочка. Где Виктория? Почему они говорят обо мне так, словно меня здесь нет? Смысл их слов доходил до меня с трудом, но я все же сообразила, что меня ждет нечто ужасное, и вспомнила последний взгляд матери, прокравшейся в нашу спальню. В серебристом свете луны она показалась мне ангелом.

– Позаботься о своей сестре, – произнесла она, убрав прядь волос с моего лица.

И, выйдя из комнаты, бросилась в лестничный пролет навстречу своей смерти.

* * *

Одна неделя сменяла другую, новолуние сменялось полнолунием, и вот, наконец, наступила весна.

Без привычного успокоительного унылые дни тянулись бесконечно. Казалось, что кроме меня, Виктории, Энни и миссис Вашингтон в доме никого нет. И даже о присутствии Энни, обычно целыми днями бегающей по дому, можно было догадаться лишь по отдаленному хлопанью дверей.

Мы с Викторией проводили время в самой теплой передней комнате. Я с нераскрытой книгой на коленях и она, созерцающая мир, прижавшись носом к оконному стеклу.

Но вот однажды вечером в комнату ворвался Стэнли, окутанный парами виски.

– Нас пригласили на бал, и ты должна подружиться с женой хозяина. Он может мне пригодиться, а подступиться к нему совершенно невозможно.

Взгляд его блуждал, галстук сбился набок, и от него разило лошадьми и алкоголем.

– Вот так, – произнес он, прислонясь к косяку двери и указывая на меня пальцем. – Мне все равно, как ты это сделаешь. Подружись с его женой. Подружись со всеми. С Вандербильдами, Карнеги, Белмонтами и Вильямсонами. Они все там будут. Я должен воспользоваться этой возможностью, чтобы добраться до карманов этих тупых америкашек. Кто знает, что из всего этого получится?

Стэнли усмехнулся, и от его усмешки волосы у меня на затылке встали дыбом.