В плане перехвата было четыре пункта. В реальности — один: руки.

Двери зашипели. Антон шагнул — и стена тел приняла его, как файл принимает правку: ничего не видно, но теперь он другой. Запах ударил сразу: пот, резкий мужской дезодорант из тех, которыми тогда душились через одного, и под ним нечто кислое, органическое, то, что остаётся от толпы, когда она потела полчаса в закрытом вагоне. Антон вдохнул ртом. Выдохнул носом. Подвинулся.

Вагон был набит плотно, но не смертельно — дневной час, не вечерний, и между телами оставались щели, в которые можно было протиснуть плечо, если не дышать. Антон стоял у двери, одной рукой держась за поручень, правой — ни за что. Газета и бутылка в сумке. Голова на месте, а в углу зрения тикал синий прямоугольник.

Профиль курьера: рост ~180, вес ~75, ветровка тёмная, сумка через плечо.

Сумка с левой стороны. Кассета — в боковом кармане.

Контакт — при торможении. Когда толпа качнётся.

Много слов. Антон читал и фильтровал: рост, ветровка, сумка слева. Остальное мусор. В реальной ситуации контакт на доли секунды. Пальцы, карман, ладонь. Агент, который не умеет складывать двадцать три и четырнадцать, рисует тактический план из четырёх пунктов. Калькулятор без калькулятора пишет инструкцию для карманника. Было бы смешно, если бы не было страшно.

Антон стоял и смотрел. Три мужчины в вагоне подходили под описание. Три — это много. Агент не помогал выбрать: система распознавания лиц, если она вообще существовала в этом калькуляторе, не работала через Антоновы глаза. Пришлось самому.

Первый: толстый, в кожаной куртке, без сумки. Нет.

Второй: рост подходит, но сумка справа, и сумка дипломат, не через плечо. Нет.

Третий. Антон задержал взгляд. Парень, молодой, может двадцать пять, может меньше. Ветровка тёмно-синяя. Адидас, но не настоящий, три полоски были нашиты криво, и буквы на спине читались как «Adibas», один из тех китайских клонов, которые продавались у метро за сто пятьдесят рублей. Сумка через плечо, матерчатая, потёртая, с левой стороны. И главное — он оглядывался. Не по-московски. Москвичи в метро не оглядываются: они смотрят в книгу, в газету, в точку на стене, в другого москвича, но не по сторонам. Этот озирался. Дёргано, по-птичьи, голова влево, вправо, снова влево. Приезжий. Нервный. Или курьер, который знает, что при нём что-то, с чем он сам предпочёл бы дела не иметь.

Антон кивнул себе. Этот.

Вагон качнуло. Толпа сместилась — влево, потом вправо, и между Антоном и парнем в ветровке оставалось четыре тела. Станция приближалась: через десять секунд торможение, через двадцать двери. Антон убрал руку с поручня. Пальцы были влажные. Вытер о куртку, быстро, незаметно.

Диктор: «Станция Комсомольская. Переход на Кольцевую линию и станцию…»

Торможение.

Толпу качнуло вперёд. Антон сделал шаг, не большой, не маленький, ровно такой, чтобы инерция торможения протолкнула его вперёд, к парню, и со стороны это выглядело как то, чем и было: человек теряет равновесие и упирается рукой в чужую спину.

Левая рука — в спину, в лопатку, через ткань ветровки. Упор. Извините, качнуло, ничего страшного.

Правая — вниз. Под край сумки. Боковой карман, молния расстёгнута наполовину — Антон увидел это ещё из-за двух спин, — и в щели край пластикового чехла. Белый. Пальцы зацепили. Большой и указательный — как вытаскиваешь штекер из разъёма: точно, ровно, без рывка. Потянул.

Кассета вышла. Лёгкая. Обычная. Пластиковый чехол гладкий, тёплый от чужого тела.

Полсекунды — Антон видел затылок. Волосы светлые, стрижены неровно, сам, дома, перед зеркалом в ванной, ножницами, которые тупые и режут клоками. На шее цепочка, тонкая, дешёвая, из тех, что продают в переходах. На запястье левой руки часы, и стекло на них треснуто по диагонали, от угла к углу, как бьётся стекло, когда задеваешь косяк двери. Ногти обкусаны — не подстрижены, а именно обкусаны, коротко, нервно, до розовой кожи. Парень. Молодой. Ходит в этой ветровке каждый день. Наверное, живёт с матерью.

Антон убрал кассету в карман куртки. Руку вернул на поручень. Левую убрал из-под лопатки: извините, всё, устоял.

Двери открылись. Антон двинулся к выходу. Не к ближнему, к дальнему, через три тела, четыре, пять, протискиваясь, бормоча «извините, выхожу», и вышел — на платформу, в гул, в жёлтый свет, в пространство.

Курьер оставался в вагоне. Сумка на том же месте. Голова всё ещё по-птичьи, влево-вправо. Он не заметил.

Антон шёл по платформе — ровно, не быстро, газету из сумки не доставал, потому что руки заняты: правая в кармане, на кассете, левая на ремне сумки. Шёл, как ходят люди, которые вышли не на своей станции и ищут указатель «Выход в город».

У выхода с платформы — патрульный. Плешивый, в синей форме, которая сидела на нём как на вешалке, великовата в плечах, коротковата в рукавах. Стоял и смотрел на выходящих, не из любопытства, по инструкции. Глаза сонные. Рация на поясе. Антон прошёл мимо: два метра, полтора, метр.

Тот повернул голову. Не резко, медленно, как поворачивает камера наблюдения. Посмотрел Антону в спину.

Антон почувствовал этот взгляд — между лопаток, там, где кожа тоньше, где адреналин бьёт первым. Не оборачиваться. Идти. Схема метро на стене: встать, посмотреть, словно ищешь переход.

Встал. Смотрел. Красная линия, зелёная линия, кружки станций. Пальцы правой руки на кассете в кармане, чувствовал рёбра пластика через ткань.

За спиной — шаги. Тяжёлые, неторопливые. Он подходил.

Нет. Шёл мимо. К другому, коллеге, с рацией, который стоял у колонны. Сказал что-то. Тихо. Показал рукой, не пальцем, ладонью, в сторону, где стоял Антон.

Сердце.

Подпрыгнуло. Не ускорилось — именно подпрыгнуло, как подпрыгивает предмет на столе, когда по столу ударили снизу. Один удар, гулкий, и потом частый стук, и рёбра стали тесными. Ладони мокрые. Кассета в кармане — Антон вжал её локтем к телу, инстинктивно, как прячешь кошелёк в толпе.

Опасность локализована. Стимуляция ресурсозатратна. Действуй сам.

Спасибо. Именно сейчас. Агент, который решает экономить адреналин. Агент, который помнит, что в прошлый раз, в подвале типографии, стимуляция стоила телу полдня отходняка: озноб, тремор, тошнота. Агент, который впервые принимает рациональное решение. И это — не помогать. Калькулятор без калькулятора экономит батарею. Приехали.

Антон двинулся к переходу. Не бежал — бежать в метро означает привлекать внимание, а внимание это глаза, а глаза это память, а память это опознание. Правило простое, из фидошных баек про хакеров: «Никогда не беги от ментов — уходи от них шагом». Ускорился — чуть, на полшага, как ускоряется человек, который опаздывает на электричку, но не настолько, чтобы бежать.

Коридор. Кафельные стены бежевые, в потёках, с трещиной от пола до потолка, которую кто-то замазал чем-то серым, и заплатка уже отслоилась. Лампы дневные, ртутные, одна мигала через раз, и от этого по стене бегала тень. Толпа плотнее, люди шли навстречу, сбоку, сзади, и каждый касался Антона плечом, локтем, краем пакета, и каждое касание было как укол, потому что тело переводило каждый контакт на язык угрозы.

Антон вошёл в середину потока. Между женщиной с клетчатой хозяйственной сумкой и мужчиной в плаще, который пах резким дешёвым одеколоном. Растворился. Стал частью. Движение, ритм, шаг — ничего индивидуального, ничего запоминающегося. Одно тело среди тысячи тел. У женщины из сумки торчал батон, и Антон подумал, что хлеб в ларьке у их дома стоит три двадцать, и ещё подумал, что это совершенно неважно.

За спиной — топот. Или просто кто-то спешил. В такую минуту любой шаг звучит как погоня.

Не оглядываться.

Переход. Налево. По указателю — «Комсомольская-Кольцевая», белые буквы на синем, стрелка. Поток людей нёс, как вода в трубе, и Антон плыл в этом потоке, правая рука в кармане, на кассете, левая на ремне сумки, лицо ничего, никакое, лицо человека в метро, каких миллион.

Ещё один коридор. Длинный. Стены сужались — или просто казалось: людей стало больше, и воздух гуще, и запах тяжелее: пот, духи, хлеб из чьего-то пакета, и под всем этим сырость подземелья, вечная, каменная, от которой не отделаешься ни вентиляцией, ни кафелем.

Эскалатор. Вверх. Антон встал на ступеньку и пошёл — вверх, по левому ряду, мимо стоящих справа, обгоняя. Резиновый поручень ехал под ладонью, тёплый от тысячи рук.

Один. Два. Три.

Нет. Не считать. Не сейчас. Сейчас — идти.

Четыре. Пять. Шесть.

Пальцы на липком резиновом поручне — чужие руки, чужое тепло. Семь. Восемь.

Считать — легче.

Девять. Десять.

Дыхание сбилось. Не от ступенек — от сердца.

Одиннадцать. Двенадцать.

Наверху — свет. Вестибюль. Турникеты. Антон полез в карман, не тот, левый. Билет. Тонкий прямоугольник с магнитной полосой, второй за сегодня. Вставил в щель. Хлопок. Прошёл.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать.

Ступенек уже не было, а счёт не кончался. Лишь бы не слышать кровь в ушах.

Улица.

Площадь трёх вокзалов. Серое небо, не дождевое, а пыльное, московское — такая серость висит над городом в сентябре и не обещает ни дождя, ни солнца. Запах бензина. Мокрый асфальт не от дождя, от поливальной машины, которая прошла час назад и оставила после себя лужи с радужной плёнкой. Толпа: приезжие с рюкзаками и клетчатыми сумками-баулами, таксисты с табличками, бабки с семечками, патруль милиции — двое у входа в вокзал, курили и не смотрели.

Антон смешался. Стал одним из. Рюкзака нет, но сумка через плечо, и куртка, и лицо обычное, невыдающееся — такое камера наблюдения записывает и стирает через сутки, потому что запоминать нечего. Если бы камера существовала. Может, и не существовала: калькулятор без калькулятора однажды уже видел камеру, которой не было.

Обернулся. Один раз. Быстро.

Никто не бежал. Патрульного не было. Люди шли — каждый в свою сторону, никто не смотрел на Антона, никому не было дела до человека с кассетой в кармане, и это отсутствие внимания было таким острым, таким внезапным после минуты паники, что Антон остановился. Посреди площади. Между бабкой с семечками и мужиком, который тащил телевизор в картонной коробке на тележке.

Выдохнул.

Событие завершено. Объект у носителя.

Действие: удалиться от точки инцидента на 500 м.

Антон пошёл. Не к метро — хватит подземки. Пешком. Мимо Ленинградского вокзала, мимо цветочного ларька, мимо выгоревшей рекламы на фонарном столбе — жёлтый прямоугольник, верблюд, прошлогодняя пыль. Мимо старухи, которая продавала газеты с раскладного стульчика: «Московский комсомолец», «Коммерсантъ», «Жизнь», стопками. Мимо голубей, которые ходили по мокрому асфальту, как по собственной квартире.

Пять минут. Может, десять — Антон не засекал, а «Монтана» на запястье показывала что-то, и Антон не смотрел. Парк — маленький, городской, зажатый между вокзалом и жилым домом. Деревья, тополя, старые, с листьями, которые начали желтеть, но ещё не решились упасть, и от этой нерешительности крона была рябой, зелёное и жёлтое вперемешку, как монитор с убитой развёрткой — вроде работает, а смотреть нельзя. Под деревьями держалась тень, и в ней было прохладно — первое приятное ощущение за последний час.

Лавочки — три. Две заняты: старик с газетой — «Аргументы и факты», заголовок про пенсии, — и женщина с ребёнком в коляске, синей, с облупившейся краской на ручке. Третья лавочка — свободна. Зелёная. Краска облезла до дерева в трёх местах, и кто-то вырезал на спинке «СЕНЯ + ОКСАНА = Л» — не дорезал, бросил.

Антон сел.

Сел и не стал ничего делать. Просто сидел. Руки на коленях. Сумка на лавочке рядом, бутылка водки в ней, бесполезная, тяжёлая. Ноги гудели от ходьбы, от ступенек, от того, что тело весь день работало на износ и только сейчас получило разрешение остановиться. Сердце стучало — тише, реже. Пот остывал на лбу, на висках, и от этого было зябко, и Антон поднял воротник куртки, хотя сентябрь был тёплым.

Кассета. В правом кармане куртки. Антон чувствовал её бедром — прямоугольник, жёсткий, тёплый от тела. Граммов сто двадцать. Весит больше, чем должна. Не смотрел. Ждал. Чего — не понимал.

Минута. Две. Голубь подошёл к ноге Антона, посмотрел снизу — одним глазом, боком, как смотрят птицы, — не нашёл ничего интересного и ушёл. Старик на соседней лавочке кашлянул и перевернул страницу газеты — на секунду мелькнул разворот, заголовок крупным шрифтом, фамилия, которую Антон видел, но не прочёл, потому что чужие газеты не читают. Ребёнок в коляске сказал: «Ба», и женщина ответила: «Тише, тише».

Антон достал кассету.

Обычная видеокассета. Белый пластиковый чехол — не заводская упаковка, а тот, в который кассету кладут после записи, дешёвый, из тех, что продавали в ларьках по пять рублей за штуку. На чехле — наклейка. Белая, прямоугольная, обычная канцелярская. На наклейке — почерк. Синяя паста, шариковая ручка. Буквы — крупные, женские, с круглыми «о» и длинными хвостами у «д» и «р».

«Лида / Ваня / 14.09.99»

Антон прочитал. Перечитал. Прочитал третий раз, потому что слова не менялись.

Лида. Ваня. Четырнадцатое сентября девяносто девятого. Позавчера.

Не кодовое имя. Не оперативный псевдоним. Не «объект-7». Просто подпись на домашней кассете. Лида. Ваня. Четырнадцатое сентября. Вторник.

Антон перевернул чехол. Обратная сторона — пустая. Заводская маркировка, серийный номер, «E-180» — три часа записи. Больше ничего.

Может, маскировка. Так тоже делают: пишут «мамины рецепты», а внутри совсем другое.

Но чем дольше Антон смотрел на этот почерк — аккуратный, старательный, домашний, — тем меньше это было похоже на хитрость. И тем больше — на чужую жизнь, которую он вытащил из чужой сумки.

АнАЛИЗ: ВРЕМЕннАЯ МАРКИРОВКА ДОКУМЕнТА.

ПОДЛИннАЯ ДАТА ВЛОЖЕнИЯ — 14.09.1999.

ИнФОРМАЦИЯ ИЗМЕнИЛА РЕЛЕВАнТнОСТЬ.

Антон смотрел на текст Агента. Те же слова. Сухие, чужие. По-человечески это значило одно: поздно.

Компромат, указанный в задании оператора, возможно уже распространён по альтернативным каналам.

Источник: печатное издание. Визуально распознан заголовок, частично совпадающий по ключевым словам.

Объект перехвата может не содержать целевую информацию.

Антон задержался на последних словах. И медленно — так медленно, что каждое слово ложилось отдельно, как камень на камень, — понял.

Похоже, компромат уже был в газетах. Старик рядом как раз листал одну. Антон видел заголовок краем глаза, не вчитался; Агент успел выхватить слова. Если так — кассета уже ни на что не влияла. Значит, его послали поздно. На день, на два — он не знал.

И кассета — кассета не содержала компромат. На ней, наверное, было что-то домашнее. Ваня в бумажной короне, Лидин голос из-за камеры: смотри сюда. Или просто вечер, который кому-то захотелось оставить.

РЕКОМЕнДАЦИЯ: УТИЛИЗИРОВАТЬ.

Утилизировать. Выбросить. Кассету, за которой Антон ехал через всю Москву, за которой лез в чужую сумку, за которой бежал по эскалатору, считая ступеньки, за которой чувствовал взгляд в спину, между лопаток.

Утилизировать.

Антон посмотрел на кассету. На наклейку. На буквы «Лида» — на уголок первой, на две палочки у «и», на кружок у «д», на хвостик последней. Почерк человека, который подписывал кассету на кухне, наверное, за столом, пока чайник грелся, не думая о том, что кто-нибудь когда-нибудь будет сидеть на лавочке в парке и рассматривать эти буквы, как рассматривают улику.

Рука. Правая. Та, которая вытащила кассету из чужой сумки, та, которая зацепила большим и указательным край пластикового чехла и потянула — ровно, без рывка, как вытаскивают штекер из разъёма, — Антон увидел, что она дрожит.

Адреналин давно сошёл. Сердце стучало ровно, дыхание пришло в норму, пот высох на лбу и на шее. Тело вернулось в штатный режим. Все системы в номинале. А рука дрожала. Мелко, часто, как стрелка вольтметра при нестабильном питании.

Горячее внутри, холодное снаружи. Горло сжалось. Антон попытался сглотнуть — не получилось, и он попробовал ещё раз, и опять не получилось, и это было глупо, потому что человек, который только что обчистил карман в метро, не может сглотнуть на лавочке в парке. Хочется встать и уйти, но уходить некуда, потому что это — не там, оно — здесь, в ладони, которая держит чужую плёнку. Он не знал слова. Может — стыд. Может — что-то хуже стыда.

Парень в ветровке Адибас с обкусанными ногтями и часами с треснувшим стеклом ехал куда-то с кассетой в сумке. Домой. К сестре. К кому угодно. Неважно. Для него это было своё.

И Антон это забрал.

По заданию. По строчке зелёного текста. Кому-то там было всё равно, что в сумке не компромат, а чья-то жизнь. Антон мог бы не лезть. Мог бы. Но к той секунде руки уже работали раньше головы.

Компромат уже был в газетах. В сумке у парня была домашняя запись. И всё равно тот пострадал — может, уже шарит по сумке, может, думает, что выронил, — и в нём сейчас то, что бывает, когда теряешь не деньги, не паспорт, а что-то своё. У него забрали кусок жизни, который Антону не принадлежал.

Что-то мокрое на щеке.

Не плакал. Просто вытер щёку рукавом. Нос тоже — сопит, как от холода, ветра, сентябрьского сухого воздуха. Такое можно списать на аллергию. Аллергия. Никто не слышал. Старик на соседней лавочке читал газету. Женщина с коляской качала ребёнка. Голуби ходили по асфальту, и никто вокруг не знал, что Антон Быков, двадцать четыре года, сидит на лавочке в парке у Ленинградского вокзала, держит в руке чужую кассету, а рука у него дрожит.

Агент молчал.

После «утилизировать» у него, кажется, больше ничего не было. Синий прямоугольник висел пустой, как битый экран.

Антон встал. Кассету положил в карман. Не выбросил. Комсомольская. Тёмно-синяя ветровка «Adibas». Треснутое стекло часов. Хотя бы это надо было удержать в голове. Это не его вещь. Если выпадет шанс — вернуть. Выкинуть её по совету калькулятора он не мог.

Пошёл пешком.

Не к метро — нет. Хватит подземки. Хватит поручней, толпы, диктора с его «осторожно, двери закрываются», хватит эскалаторов, по которым ноги считают ступеньки без разрешения. Пешком. Через всю Москву, от площади трёх вокзалов до Чертанова. Далеко — часа три, если идти ровно, без остановок. Может, три с половиной. Антон не думал о расстоянии. Ноги пошли, и он пошёл с ними.

Считал кварталы, чтобы не считать шаги. На перекрёстках стоял шесть-семь секунд, пока светофор переключался, смотрел на «Газели», «Волги», маршрутки, на банковскую рекламу, на выгоревший ещё с прошлых выборов плакат «Голосуй или проиграешь». Не думать — это тоже навык. От перекрёстка до перекрёстка его хватало.

Москва шла рядом, безразличная: ларьки, выхлоп, провода, люди с ключами и мелочью в карманах. Ноги сами вынесли его через Таганку, Павелецкую, Большую Серпуховскую. Иногда взгляд цеплялся за гармошку у перехода, пыльную витрину с телевизором за девять тысяч, детские голоса за школьным забором. На Кате мысль споткнулась и сразу оборвалась: думать о Кате значило думать о том, что она живёт с братом, который таскает вещи из чужих сумок. Эта боль шла не из тела, а глубже, из-под рёбер.

Кассета в кармане била в бедро на каждом шаге. Лида и Ваня. Чужие имена, чужая дата. Канал опоздал, а он всё равно полез. И украл у бедного парня с обкусанными ногтями и треснувшими часами единственную вещь, которая не стоила ничего и стоила всего.

Чертаново. Вечер. Три часа ходьбы — может, три с половиной. «Монтана» опять отставала, и Антон не поправлял. Небо потемнело — не совсем ночь, сумерки: фонари уже горят жёлтым натрием, а небо ещё светлое, серо-розовое, и между ними — полоса, которую Антон в детстве называл «щелью», потому что через эту щель видно, как день уходит и ночь приходит, и этот переход длится минуту, не больше, и каждый раз — если поймать — похож на перезагрузку.

Из окон пахло жареным луком. С чьей-то кухни, с третьего или четвёртого этажа, — лук и масло, и под этим — картошка, и под картошкой — запах дома, который одинаков во всех панельных домах Москвы: тёплый, жирный, безнадёжно родной. Антон вдохнул. Не подумал ничего — просто вдохнул, и запах лёг в лёгкие, и стало чуть легче, и он не стал анализировать, почему легче.

Дом. Подъезд. Запах краски от Ильича с четвёртого — всё тот же. Третий месяц, Ильич. Когда-нибудь закончит. Антон поднялся по лестнице — не считал ступеньки, потому что ступеньки в собственном подъезде не считают, их знают телом: четырнадцать до площадки, поворот, ещё четырнадцать. Рука по перилам. Перила холодные, железные, с облупившейся краской.

Квартира. Ключ повернулся дважды. Тихо. Катя — дома: телевизор бормочет из комнаты, вечерние новости, Доренко что-то говорит — уверенно, зло, с той интонацией, которая в девяносто девятом заменяла правду. Из-под двери Катиной комнаты — полоска света.

Антон снял куртку. Повесил на спинку стула — того самого, на котором утром висел Катин рюкзак. Кассета — в кармане куртки. Чужая жизнь — на стуле, между коридором и кухней, между вчера и завтра.

— Антон? — Катин голос из комнаты, настороженный, как бывает, когда входная дверь щёлкает позже, чем ждёшь. Дверь приоткрылась на ладонь. Катя выглянула — половина лица, тёмная прядь на щеке.

— Кать. Привет.

— Привет! — Голос сразу бодрый. Слишком — как у человека, который эту интонацию репетировал. — Ты где был? Нормально всё?

— В городе был. По делам. Уже дома.

— А. Ну ладно. К нам Лёша приходил, чай пили. — Пауза, короткая. — Всё нормально. Ты ел?

— Ел. Кать.

— Что?

— Я хотел… — Не договорил. — Нет, ничего.

— Антон.

— Блинчики были хорошие. Спасибо.

Пауза. Длинная — не агентская, не та, когда ждёшь ответа от калькулятора и считаешь секунды. Человеческая.

— А, — сказала Катя уже мягче, и от этого Антону всегда хотелось сделать что-нибудь хорошее. Починить ей магнитофон. Найти новый диск. Просто быть рядом. — Тётя Галя научила. Ладно, спи уже, голос у тебя…

— Какой?

— Как из розетки вытащили.

Антон усмехнулся. Первый раз за день — мышцы лица вспомнили, как это работает.

— Спокойной, мелкая.

— Спокойной, Антон.

Дверь притворилась. Из комнаты снова забормотал телевизор. Антон постоял у двери ещё секунд пять. Разговор кончился. Нормально. Разговоры кончаются — это нормально. Так работают люди.

Катя казалась слишком бодрой. Что-то не так — но что, Антон не мог разобрать, потому что разбирать означает думать, а думать он больше не мог. Пусто. Батарея на нуле.

Прошёл в комнату. Диван — тот же, раскладной, с впадиной посередине, которая повторяла форму его тела, как повторяет кресло форму водителя, если сидеть в нём каждый день. Лёг. Не разделся. Свитер, джинсы, носки — один всё ещё съехал на пятку. Настольная лампа горела — жёлтым, тусклым, как нить накаливания, которой осталось жить неделю. Антон не выключил. Темнота сейчас — лишнее.

Канал связи нестабилен. Оператор недоступен.

Таймаут: подтверждён на ~6 часов.

Шесть часов. Шесть часов тишины. Не двадцать секунд — шесть часов. Но радости не было. Утром двадцать секунд тишины стоили дороже всего. Сейчас от неё было только пусто.

Где-то во дворе кто-то играл на гитаре. Три аккорда, и голос, молодой, неумелый, пел что-то из «Наутилуса», или из «Кино», или из чего-то, что было и тем и другим, потому что в девяносто девятом все песни под гитару во дворе звучали одинаково: грустно, молодо, безнадёжно.

Антон закрыл глаза.

Агент молчал. Оператор молчал. Чертаново молчало — кроме гитары, кроме телевизора в соседней комнате, кроме далёкого лая собаки за окном. Тело лежало на диване, налитое усталостью, но не чугунной, как утром, а ватной — мягкой, тёплой; такая приходит, когда засыпаешь по-человечески.

Впервые за сутки — может, чуть больше, Антон уже не считал, потому что считать означало не спать, а не спать он больше не мог, — впервые Антон засыпал. Не проваливался в транс, не отключался от боли, не терял сознание от адреналинового отходняка. Засыпал. Как засыпают обычные люди — с тяжёлыми веками, с мыслью, которая не кончается, а мутнеет и уходит, и остаётся только тело на диване, и лампа, и гитара за окном.

Последняя мысль — не мысль. Затылок парня. Треснутое стекло часов. Пустой боковой карман сумки.

На стуле, в кармане куртки, лежала кассета. Белый чехол. Синяя паста: «Лида / Ваня / 14.09.99».

Синий прямоугольник не гас. Оставался пустым. Таймаут. До следующего текста. Гитара за окном тянула три аккорда. Антон спал.