В какой-то момент Антон встал с пола в комнате и пришёл на кухню. Когда именно — не помнил. Зачем — тоже. Может быть, чтобы пить воду. Или потому что кухня была ближе к крану, а кран был единственной вещью, которая хоть что-то делала: капал. А может, ноги отнесли, а голова не спросила.

Антон сидел на полу кухни, спиной к холодильнику. Ноги вытянуты. Носки тонкие, серые, нестиранные. Кафель под ними холодный. Холодильник за спиной гудел — ровно, безразлично, тепловой цикл, двенадцать минут работы, тишина, снова двенадцать. Спина упиралась в заднюю стенку — металл, прикрытый тонким слоем пластика, нагретый мотором. Тёплое место в холодной кухне.

Голова тяжёлая. Низ затылка. Тупое давление, как если бы кто-то положил ладонь и надавил. Не мигрень. У той есть ритм. Это — мёртвый вес. Телевизор выключен — сам или Антон нажал кнопку, он не помнил. Тишина полная. Кран капал. Капля. Тишина. Капля. Тишина. Темно — на кухне не горело, в коридоре не горело; свет от монитора из комнаты проникал слабо, зеленоватый, через два дверных проёма. Ночь в квартире, где-то над мокрым двором. Окно — серое пятно, фонарь через штору, мокрый двор. За стеной соседка ещё смотрела телевизор — бубнёж через бетон, вечерние новости или дачная программа. Десять пятнадцать вечера. Ирина Петровна ложилась в одиннадцать каждый день. Пылесос по утрам. Телевизор до одиннадцати. Расписание. Люди живут по расписанию. Антон раньше тоже жил.

Встал. Ноги не послушались — секунду стоял, держась за край стола, потом за стену. Кровь ушла из ступней. Покалывание, потом тяжесть, потом — нормально. В коридоре зазвонил телефон.

Коричневый настенный телефон, с дисковым набором. Антон снял трубку на втором звонке. Трубка тяжёлая, холодная. Линия шуршала — не московский шум, другой, хуже, словно сигнал шёл через лишний узел или через автомат на плохой линии.

— Ант?

Катин голос. Тихий, напряжённый. Интонация вверх — как всегда, когда она не уверена.

— Я. Ты где?

— Нигде. Просто… не дома.

Пауза. Антон слышал фон: гудение, далёкий разговор, может быть чужой телевизор. Не квартира. Не школа. Не подруга Маринка — у Маринки дома тихо, она живёт одна с матерью.

— Всё нормально, — сказала Катя. Слишком быстро. Слишком ровно.

— У тебя всё в порядке?

— Да. Да, всё нормально. Просто Лёша… — оборвала. Глотнула. — А у тебя что? Ты сам чего звон… — сбилась, поняла, что звонит она, не он. — Ну, в общем. У тебя что?

Антон услышал «Лёша» и услышал обрыв. Что-то не так. Лёша из параллельного класса, который «нормальный» и носит очки, и записывал кассету с Prodigy. Что-то с Лёшей. Катя оборвала и к этому не вернулась. Этого достаточно.

— Ничего, — сказал Антон. Получилось ровно, нормально — так говорит брат, который проверяет сестру в пятницу вечером. Под этим ровным голосом были руки, которые пахли пластмассой, и девять мёртвых, и шестьдесят семь процентов, и Виктор Гавриленко из Касимова. Снаружи ничего не проступало.

— Проверяю тебя.

Пауза. Четыре секунды. Антон считал. Счёт ещё работал. Четыре секунды — ровно столько Катя думала, прежде чем ответить. Обычно отвечала на второй.

— Я в порядке, — сказала Катя. Выдох. — Правда. Ты-то как? Что-то у тебя голос…

— Нормально.

— Нет, Ант. Правда. Ты как будто простудился. Или не спал. Или что-то.

— Ты домой когда?

— Позже. Не жди. — Пауза. Тише: — Спокойной ночи. Я тебя люблю.

Сказала. Тихо. Катя говорила «люблю» редко — не потому что не любила, а потому что в шестнадцать лет это слово стоит дороже, чем потом. Антон знал. Катя знала, что он знает.

— И я тебя, — сказал Антон. Голос вышел ровный. Чужой. — Позвони потом.

Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку, слушал длинный гудок, потом положил. Трубка вернулась на рычаг с тихим щелчком. В комнате, над монитором, белел календарь с пингвинихой. Девятнадцатое ноября 1999, пятница. Антон обвёл взглядом дату, как проверяют показания прибора — не для информации, а чтобы убедиться, что прибор работает.

Щёки сухие. Глаза сухие. Горло — не совсем, комок стоял где-то за кадыком и не проходил. Антон не плакал. Не мог или не умел — он не знал. Катя была где-то не дома, с тем самым Лёшей, на гнилой линии, в ноябре, в шестнадцать лет, и она сказала «люблю», и Антон ничего не мог с этим сделать.

Катя в восемь лет. Помпончик на вязаной шапке, красный, болтался, держался на одной нитке, и Антон каждый раз думал: сейчас оторвётся. Не отрывался. Мать на работе, отец уже ушёл — в другой город, в другую жизнь, без объяснений, без звонка на день рождения, без адреса. Антон вёл Катю за руку в первый класс. Портфель тяжёлый, синий, с мультиком на клапане, Катя маленькая, рука горячая. Она сжимала его пальцы крепко — не от страха, а от привычки, потому что Антон был то, за что она держалась. Не отпускала даже на перекрёстке, даже когда он сказал: «Всё, мы пришли, отпусти». Он не помнил, какого числа это было. Первое сентября какого-то года. Знал только: тогда он был её старшим братом. Человеком, который ведёт за руку. Сейчас он был её неподъёмной ответственностью — человеком, который сидит на полу кухни и не может поднять телефонную трубку, чтобы спросить: кто такой Лёша и что он с тобой делает.

Вернулся на кухню. Сел на пол, спиной к холодильнику. Выдохнул. Холодильник выключился — пауза, тишина, — потом включился снова. Гул вернулся. Пол холодный через тонкий носок, кафель неровный, одна плитка чуть выше другой. Антон не стал искать тапочки. Не стал вставать. Не стал включать свет. Просто сидел. Тело, которое ходило на кухню, к телефону и обратно, устало от этих маршрутов и отказывалось от новых.

Время прошло. Сколько — Антон не знал. Может, двадцать минут. Может, час. Кран капал. Холодильник гудел. За стеной тишина — Ирина Петровна заснула. За окном тоже тишина, только Варшавка вдали, совсем тихо. Город затихал. Пятничный город ложился спать.

Встал. Пошёл в коридор. Постоял у двери в Катину комнату. Не открыл. Вернулся на кухню. Сел. Зачем вставал — не вспомнил.

На мониторе в комнате мигал индикатор непрочитанной почты. Антон видел его из кухни через коридор — зелёный огонёк, мигающий раз в три секунды. Почта. Кто-то написал. Антон не вставал. Огонёк мигал. Через пять минут встал — потому что огонёк мигал, и мигание было единственным движением в квартире, кроме крана.

Сел за монитор. Открыл почту. Во входящих — одно сообщение.

From: Timur To: Anton Date: 19 Nov 99 19:42 Subj: Серёга

Брат, ты куда пропал? Тут у нас Серёга попал с банком. Его третий день таскают. Он сам не понимает, за что. Позвони ему, если сможешь. Или хотя бы напиши. Я здесь. T.

Антон прочитал. Ещё раз. Буквы знакомые, формат знакомый — сетевое письмо, сухое, сжатое, без лишнего. Тимуров стиль. Без вопросов, без обвинений. «Брат, ты куда пропал?» — без «почему». «Я здесь» — без «объясни». Тимур никогда не давил. Тимур просто стоял рядом и ждал.

Серёгу таскают. Третий день. Банк. Он сам не понимает, за что.

А Антон понимал.

Из-за тех файлов. Из-за банковского дозвона, который Серёга показал ему в баре. Из-за сотен маршрутных карточек, которые Агент скопировал в биохимическую память и потом использовал для перенаправления. Из-за Серёгиного доверия, которое Антон превратил в доступ, а доступ — в катастрофу. У банка нет ясного подозреваемого — только аномалия в логах и ночное скачивание через удалённый вход, которым пользовался Серёга. И Серёга — ближайший. Его доступ. Модемный пул, который он обслуживал. Тот, кого проще уволить, чем искать настоящую причину.

Настоящая причина сидела на полу кухни в Чертанове и читала почту.

— Я знаю, — сказал Антон вслух. В темноту. — Я знаю, за что.

Серёга тогда запнулся на слове «батя». В баре, за столом, после третьей рюмки. Антон сидел рядом и слушал, и крал, и слушал, и крал. Два действия одновременно. Как дуплексный модем — приём и передача на одной линии. Принимал Серёгину боль и передавал Серёгины данные. Параллельно. Без конфликта. Вот чего не должно было быть — конфликта. А он был, и Агент его зарегистрировал как «эмоциональный конфликт», и субагент не закрылся, и Серёга не знает.

Тимур ждёт ответа. Антон не ответит. Не сейчас. Он не знал, что написать. «Брат, это я» — нельзя. «Брат, я не знал» — ложь. «Брат, прости» — не поможет. Для того, что Антон сделал с Серёгой, в русском языке было достаточно слов. Но ни одно из них не помещалось в одно письмо.

Закрыл почту. Монитор мерцал зелёным — файловый экран, курсор. Антон не выключил. Встал. Медленно — тело не хотело вставать, тело хотело сидеть в кресле и ничего не делать, но кресло было в комнате, а Антон шёл на кухню, потому что пол кухни стал местом, где он сидел. Не спальня, не диван — кафельный пол у холодильника. Место, которое он выбрал, не выбирая.

Вернулся. Сел. Пол. Холодильник. Стена. Плесень в углу за холодильником пахла сыростью и временем. Антон знал про неё, не чинил. Из открытой форточки тянуло ноябрём — холодный металл, бензин, далёкий костёр. Кто-то во дворе жёг листья или мусор. Запах проникал тонкой нитью, мешался с кухонным — остывший чайник, старое масло от утренней гречки, собственный пот.

Плитка пола перед ним — серая, квадратная, стандартная. В одной из плиток, прямо перед его левой ногой, тонкая трещина. Шла от угла, наискось, через треть плитки, потом загибалась и пропадала. Знакомая трещина. Она была здесь годами. Он ходил по ней каждый день, ставил чайник, мыл посуду, стоял у плиты — и ни разу не обращал внимания.

Теперь взгляд упёрся в неё. Глаза видели, мозг ждал.

— Одна, — сказал тихо.

Посмотрел на соседнюю плитку. Две трещины поменьше, пересекающиеся.

— Две? — Помолчал. — Три?

Счёт не работал.

Антон считал всё — ступеньки, секунды, рубли, глотки воды, шаги до холодильника. Считал с детства. Считал всегда. Счёт был его фоновым процессом, его способом держаться на поверхности. А здесь числа не собирались в ряд.

Закрыл глаза. Попробовал считать дыхания. Это проще, чем трещины: вдох — одно, выдох — два. Вдох — одно. Выдох — два. На третьем он сбился. Начал сначала. Одно. Два. Потерял. Открыл глаза.

В 1986 году, в Барнауле, у дяди Рината в сарае: карбюратор на верстаке, масло на руках, запах бензина. «Слушай мотор, — сказал Ринат. — Не лей воду».

Теперь было ясно: моторы врут. И его собственный — тоже.

Он сидел, и пол был холодный, и зубы стучали. Не от холода. Просто стучали, как расшатанное реле. Тело делало вещи само — дрожало, стучало зубами, дышало. Антон наблюдал за ним, как наблюдаешь за чужим процессом в диспетчере: работает, грузит, не понимаешь зачем.

ОШИБКА ПРИОРИТИЗАЦИИ. БИОХИМИЧЕСКИЙ ПАРАМЕТР СУБЪЕКТА □Е ПОДДАЁТСЯ МОДЕЛИРОВА□ИЮ. ЛОКАЛЬ□АЯ КАТЕГОРИЯ □Е □АЙДЕ□А. ИГ□ОРИРУЙТЕ.

Синий прямоугольник. Буквы прыгнули — заглавные, рваные, с дырами на месте большой Н. Как в первый день. Как в сентябре, когда Агент был новый и не умел писать. Антон начал считывать — Фаза первая, сброс, регрессия — и бросил. Слово не подходило. Не Фаза. Пол холодный. Больше ничего. Одна строка — и всё. Потом прямоугольник замер.

Антон читал. Медленно. Ошибка приоритизации. Биохимический параметр субъекта не поддаётся моделированию. Локальная категория не найдена. Игнорируйте.

Антон понял не сразу: Агент говорил это не ему. Сам себе. Пытался приказать себе игнорировать что-то в Антоновом теле, для чего у него не было категории. И не мог.

Виктор Гавриленко. Тридцать четыре года. Касимов. Рязанская область. Двое детей. Имя вернулось — незваное, как фантомный звук модема в тишине, как запах борща из Барнаула в неподходящий момент. Антон повторил его про себя, беззвучно, губами: Виктор Гавриленко. Чтобы не забыть. Чтобы имя осталось.

— Не игнорирую, — сказал Антон. Тихо. В темноту. Не Агенту. Или Агенту. Или обоим. Или никому.

Синий прямоугольник не ответил. Погас.

За стеной коротко звякнул чужой телефон. С Варшавки снова донеслась машина. Потом из двора: «Светка! Светка!» Потом и это стихло. Часы тикали неровно. Кран капал. Холодильник включался и выключался. Антон сидел на полу и не считал.

К двум ночи остались только холод, кафель под спиной, трещина в плитке, которую невозможно сосчитать, и тишина в голове. Впервые молчали оба — он и калькулятор.