—

Плохое настроение в шторм

Смерть отца

Парковочные голуби

Наталия

La casa grande[6]

Марию похоронили, и ее убийство перекочевало из разряда горячих новостей в темы, которые упоминаются в качестве предупреждения или грустной истории о состоянии нашей страны. А потом люди начисто забыли о ней. Я знал, как это происходит. Мы все выросли в окружении смерти.

Когда мне было десять лет, мы как-то раз заперлись в доме и слушали, как завывает ветер за окнами. Во время ураганов моя abuela [7] всегда оставалась с нами. Она была убеждена, что с каждым штормом приходят злые духи, что сердитые ветра рождают демонов и поднимают всякие темные вещи со дна океана. Мы сидели за столом на кухне, и она, заламывая руки, сказала:

– Оно там, я не знаю, где оно остается, когда ураган прекращается, но я знаю, оно всегда… где-то там.

Я типа подшутил над ней:

– Ты так думаешь?

– Тут и думать не о чем, Гейб, – сказал мой отец, легонько пнув меня ногой под столом. Я вскрикнул и встал, чтобы подойти к окну. Уважай стариков – в нашем доме к этим словам относились серьезно, но это не означало, что я должен был соглашаться с каждой историей про призраков. Вода быстро прибывала, заливала нашу улицу, грозила проникнуть в машины.

Наша улица вроде как просела немного, и дренаж на ней был говенный, а потому во время ливней ее затапливало. Это было в порядке вещей. И тут раздался крик, каких я никогда не слышал. Прямо перед машиной отца я увидел какую-то темную фигуру, казавшуюся невосприимчивой к ветру.

– Отойди от окна и сядь со мной, – сказал мне отец. Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты.

– Пап, там какой-то чувак. Кажется, он вроде как собирается угнать твою машину.

Отец встал. Мать ухватила его за рукав, но он сбросил ее руку. Моя бабушка принялась читать молитву, а я пожалел, что не могу ухватить в воздухе сказанные мной слова и проглотить их целиком, но еще мне хотелось знать, как выглядит мир во время урагана, а потому я последовал за отцом к двери. Отец поднял на меня свои налитые кровью глаза и ухватил за грудки.

– Я же тебе сказал: оставайся в доме, Гейб.

Это заставило меня отступить, но мы все остались у двери, которую не закрыли до конца, а оставили щелочку шириной в дюйм, чтобы видеть хаос, который творится на улице.

Я смотрел на отца, который шел внаклонку против ветра, словно что-то могло похитить его из этого мира, но до машины он все же дошел. Тот человек, казалось, исчез, но отец не повернул назад – он достал ключи из заднего кармана и сел в машину. Ему удалось перегнать ее на незатопляемую часть улицы. Он припарковался под большим деревом, на которое мы с друзьями иногда забирались от скуки. Стоп-сигналы машины мигнули несколько раз под завывание ветра.

Деревья устроили безумный танец, который не позволял понять, откуда задувает ветер. Я смотрел, как отец с трудом открывает дверь, преодолевая давление ветра. Потом раздался оглушительный треск, и дерево, под которым припарковался отец, сотряслось, как великан в агонии, а потом с громким металлическим хрустом обрушилось на крышу машины.

Я выбежал из дома без плаща и обуви, а когда оказался на дороге, ветер сбил меня с ног.

Сзади до меня донесся крик матери.

Видеть я мог только заднюю часть машины.

Потом из листвы появился отец. По его лицу стекала кровь, и он держался за машину, словно от слабости или головокружения, но он был жив и шел ко мне, и я никогда еще не испытывал такого облегчения.

Но при падении дерево, вероятно, оборвало провода высоковольтной линии, потому что отец сделал шаг, все еще держась за машину, и его тело затряслось, словно в него вселился демон. Над ним поднимался какой-то шум, похожий на жужжание пчел. Взорвался трансформатор в конце улицы, отправив в воздух над упавшим деревом тысячи искр.

Моей матери пришлось затащить меня назад в дом, где абуэла набрала 911, а потом держала меня целых восемь часов, которые прошли между смертью моего отца – она вышла, чтобы своими глазами увидеть, как он умирает, – и той минутой, когда моя мать вышла встречать наконец подъехавших парамедиков. Из этих восьми часов я запомнил только руки абуэлы, ее сильные искривленные пальцы, крепко впившиеся в мои запястья, чтобы я не мог убежать и увидеть отца.

Последовавшие за этим недели были жаркими и темными, как и полагается после урагана. Несколько дней у нас не было ни воды, ни электричества. Я никак не мог уснуть. Я понятия не имел, как себя вести, что говорить, как повернуть время вспять. Повсюду на острове было столько смертей, что судьба моего отца никого не беспокоила. Большая тайна, известная только мне и ему, тяжким грузом висела на душе, преследовала меня в ночных кошмарах и даже отвадила меня от бейсбола – моей любимой спортивной игры. Когда отец ушел, груз этой тайны стал настолько велик, что грозил раздавить меня. Месяц спустя или около того после его смерти снова начались занятия в школе. Я стал ввязываться в драки. Успеваемость у меня ухудшилась. Меня отстранили от занятий и оставили на второй год.

В это время я и подружился с Бимбо, Полом, Таво и Хавьером. У всех нас в наших жизнях были свои, более или менее похожие друг на друга истории. Мы подходили друг другу. Мы держались вместе, готовы были защищать друг друга. Когда они были рядом, я не так остро ощущал свое одиночество. Может быть, поэтому-то я всегда соглашался со всем, что они предлагали.

* * *

Теперь, когда средняя школа осталась позади, меня охватило какое-то странное отчаяние. Конец лета знаменовал конец целой эры. Хавьер, Таво, Пол и я попытались утопить это отчаяние в хороших временах. Устроили вечеринку в доме Пола, где все напились и обкурились. Мы разговаривали о том, через что прошли и что нас изменило, старались максимально сдабривать свои истории юмором. Два раза мы отправлялись на рыбалку, на целую неделю разбивали лагерь у нашего любимого побережья в Гванике. По ночам мы покуривали травку и глазели на звезды, разговаривали о вероятности жизни на других планетах, строили планы, как перебраться туда, если апокалипсис все же настанет.

Бимбо ни разу не присоединился к нам, ни разу не ответил на наши звонки, не отправил ни одной эсэмэски, и теперь каждый раз, когда мы собирались, в центре наших душ образовывался осколок льда.

Мы всегда были группой, командой, семьей. Мы были вместе долгие годы. Бимбо переехал из Пуэрто-Рико во Флориду, а потом, год назад, вернулся на остров так как в предыдущей его школе застукали за продажей травки. Таво в начале того года приехал из Нью-Йорка с родителями, чтобы жить на острове, и только-только записался в школу. Мать Пола была слишком занята, и его драки и отстранения от занятий не очень ее волновали, а Хавьер почти по всем предметам получил неуды. И потому все мы поступили в четвертый класс по второму разу и были там старше других. Вначале у Бимбо, Таво, Пола, Хавьера и меня было мало общего, но мы все были потерянными и сердитыми парнями, поэтому нас тянуло друг к другу, и вскоре мы стали неразлучными. Мы стали братьями.

* * *

Некоторое время спустя, когда июль уже скакал к концу, как перепуганная лошадь, которая утащила за собой остатки наших детских воспоминаний, мы несколько вечеров провели в Старом городе, играли в домино и слушали музыку, которая что-то для нас значила – Хоакин Сабина, Фито Паес, Сильвио Родригес, – а раскаленные карибские вечера за окнами вовсю старались разогреть наше чрево. И то, что с нами не было Бимбо, мы воспринимали как нечто необычное.

Мы с Хавьером несколько раз подъезжали к его дому. Стучали в его дверь, нажимали кнопку звонка, но никто не отзывался, а машины Бимбо, «Доджа Неона» цвета говна, никогда не было на месте. Мы гадали, не уехал ли он на «Шевроле Малибу» Марии, и говорили себе и друг другу, что он все еще переваривает случившееся, что ему нужно время, чтобы залечить эту рану, после чего он вернется к нам. Четыре недели превратились в пять, потом в шесть, семь, а о нем по-прежнему не было ни слуху ни духу, мы уже стали опасаться худшего, но ничего об этом друг другу не говорили. Может быть, одна из самых мучительных проблем взросления состоит в том, что вещи, о которых ты не хочешь говорить, не исчезают, а скрываются в темноте и только растут.

* * *

Закончился август, и Хавьер уехал на противоположный берег острова, чтобы начать занятия в колледже в Маягуэсе. Жизнь стала представляться мне угнанным поездом, который ускоряется каждый раз, когда ты думаешь, что хорошо бы ему притормозить. Я знал, что у Хавьера все получится, что он будет потом работать где-нибудь в офисе и навсегда оставит квартал его родителей, как это сделала его сестра. Я, правда, надеялся, что он останется и не уедет во Флориду или Нью-Йорк, как это сделали все, кто получил хорошую степень.

Таво подавал документы в несколько местных колледжей, но все они отказали ему, а потому он стал рассылать выдуманные резюме, надеясь получить работу, но повсюду его письма либо выбрасывали, либо отвечали отказом быстрее, чем любой колледж. Таво был единственным известным мне человеком, который любил океан сильнее, чем любил его я, а потому работа в офисе привела бы к тому, что душа его сжалась бы и умерла медленной мучительной смертью. А пока он просыпался каждое утро, брал свою доску и направлялся на берег. Он преуспевал в любом спорте, каким занимался, но серфинг любил больше всего. Для этого у него была своя собственная команда, потому что, хотя сердце любого островного мальчишки принадлежит океану, никто из нас не занимался серфингом.

Пол переехал жить к Синтии, девчонке, с которой он встречался уже три года. Они постоянно ссорились и расходились, но в конечном счете неизбежно сходились снова. Иногда это происходило всего через несколько часов после жуткой, отвратительной ссоры. Мы типа их понимали. Пол был человеком настроения, а потому его тянуло к тем, кто был похож на него. Мы сомневались, что с ним может ужиться какая-нибудь сторонница стабильных отношений. Некоторые ребята вроде Пола принимали в школе лекарства, чтобы понизить градус вспыльчивости, но Пол взрывался, стоило его матери или Синтии начать разговор о лекарствах. Обычно такие разговоры начинались после какой-нибудь особо жуткой ссоры. Как бы то ни было, Пол тем августом тоже начал учиться в колледже, но его колледж был частным заведением, и туда принимали любого, чьи родители могли себе позволить платить за обучение.

Он звонил мне каждый день, вспоминал всякие школьные истории, мы говорили о прошлом так, будто это были воспоминания многолетней давности, говорили, как о волшебных временах, которые нужно ценить. Забавно, что иногда ты ждешь не дождешься, когда уже уберешься к чертям из какого-нибудь места, а когда убираешься, сразу же начинаешь, как псих, тосковать по прошлому. Он был самым злым из всех нас, но еще и самым уязвимым. Его мать работала в американской компании, снабжавшей чем-то все Карибы, а потому платить за его учебу ей не составляло труда, но она почти не бывала дома. Полу мы были нужны, но он относился к нам на свой особый манер.

Я поступил в колледж в своем родном городе в Университете Пуэрто-Рико в Каролине, это было маленькое учебное заведение. Баллов для поступления на отделение «администрирование бизнеса» мне не хватило, но в УПР в Каролине имелась программа, по которой тебя принимали в качестве студента общего направления, так что ты мог начать с легкого материала, а потом по отметкам на первом курсе перейти на программу, дающую степень. Моя подружка Наталия училась на третьем курсе в том же самом университете, и она воспользовалась этой программой, чтобы перейти на отделение медицинских сестер. Она записалась на столько курсов, что, вероятно, могла закончить не за четыре, а за три года, а потом надеялась получить степень в Штатах. Мы часто мечтали переехать туда вместе.

Когда мы в последний раз говорили с ней об этом, я сказал какую-то глупость о том, что некоторые люди рождаются павлинами, а вот мои друзья и я родились, чтобы быть парковочными голубями, на что она отчеканила мне целую тираду. «У тебя может быть дом в хорошем районе, и ты можешь жить, ни о чем не беспокоясь – у тебя хватит денег и на медицинскую страховку, и на каждый день. Тебе не нужно всю оставшуюся жизнь беспокоиться о работе. Ты не обязан оставаться в таком месте, где коррупция и преступления и… и даже погода, кажется, настроены… en contra de ti [8]. Ты не обязан оставаться там, где родился. Люди не деревья. Мы можем перемещаться с места на место».

Наталия всегда говорила, что патриархальные устои – это раковая опухоль, что из-за этих устоев ее мать и тетушки не поступили в колледж. Она рассказала мне о тех ролях, которые навязывались женщинам на протяжении истории человечества, и одна из этих ролей состояла в том, чтобы быть прислугой для всех. Я тогда вдруг осознал, что уже некоторое время назад начал думать о Наталии как о своем утешителе, и понял, что ошибался.

Она значила для меня гораздо больше, чем просто человек, рядом с которым я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя защищенным. Я знал – потому что рос, глубоко погруженным в нашу сраную мачо-культуру, – что если кто-нибудь скажет ей что-то или потрогает какой-нибудь из ее локонов, то я дам ему в морду, что в нашей паре я играю роль защитника, сильного, но при этом я всегда ощущал, что дела обстоят иначе. И потому я проводил ночи в маленькой квартире, которую она арендовала на пару с подругой в доме, примыкавшем к бензоколонке в Исла-Верде, и согласно кивал, когда она рассказывала мне о сути вещей, составляла планы на жизнь, предавалась несбыточным мечтам. А я тем временем работал на стройке, и мне казалось, что я слишком быстро расту – быстрее, чем мне хотелось прежде.

Но особенность Пуэрто-Рико состоит в том, что если ты беден, то вокруг тебя много чего происходит – смерти, наркотики, банды, насилие, – а потому ты либо должен быстро расти, либо ты вообще не вырастешь. Когда ты живешь на острове длиной в сто миль и шириной в тридцать пять, то от хороших вещей тебя отделяют только посты охраны. Для Пола это, впрочем, не было проблемой, потому что его мать, несмотря на отсутствие мужа, вполне прилично зарабатывала. Он жил в мире, где люди спали спокойно, а детям нужно было только выбрать университет, в котором они хотят учиться, не беспокоясь о том, сколько это будет стоить. У меня и Таво дела обстояли не так благоприятно, но терпимо. Что же касается Хавьера и Бимбо, то им жилось трудновато. Но мы были братьями, несмотря на наше разное социальное положение, и неожиданно тот факт, что мы не видимся каждый день, начал на нас сказываться.

Вот почему, услышав гудок машины у дома моей матери, я начал волноваться, хотя и знал, что приехали за кем-то другим. Всего две недели прошли с начала занятий, и я подумал, может, это Хавьер вернулся или Пол по какой-то причине взял себе выходной и решил заглянуть. Это никак не мог быть Таво, потому что, прежде чем заехать, он обязательно позвонил бы узнать, не помешает ли. Эта формальность была в его крови гринго.

Я встал, подошел к окошку в моей комнате в фасадной части дома, посмотрел на улицу. Я увидел Бимбо за рулем его «Додж Неона» цвета говна. Он кивал головой в ритме реггетона. Звуки контрабаса сотрясали дверь его маленького автомобиля. Мне никогда не приходило в голову, что я могу так обрадоваться при виде его лица. Я выбежал на улицу.

– Где ты был, хер моржовый? – спросил я, направляясь к водительской двери.

Бимбо распахнул дверь, вышел из машины. Мы обнялись. Я почему-то чуть не расплакался. Но тут же почувствовал себя идиотом и сдержался.

– Меня заперли, – сказал он.

Секунду-другую я не мог осмыслить эти слова. Потом что-то щелкнуло у меня в мозгу.

– Что, ты говоришь, с тобой сделали?

– Encerra’o, cabrón. En la casa grande, papi[9]. В тюрьме. Пойдем перекусим, и я тебе все выложу. Где Хавьер, Таво и Пол? Я сейчас работаю над тем, чтобы снова обзавестись телефоном…

Бимбо первые годы своей жизни провел между разными городами во Флориде и Барио-Обреро, последний мало чем отличался от нынешнего района, в котором жил Хавьер, разве что тем, что Обреро не считался «жилым». Говорил Хавьер на странной смеси английского с испанским. Да и Бимбо, казалось, предпочитал смесь любому из этих языков в отдельности.

– Хавьер до пятницы в Маягуэсе, а Таво и Пол здесь. Сейчас отправлю им эсэмэски. Мы куда едем?

– «Эль Параисо Азия», и ты, мудила, знаешь это.