198-я дивизия прибыла к Шлиссельбургу первого сентября, по железной дороге, последними эшелонами, которые ещё проходили через Мгу. Выгрузились на разъезде Липки, в пяти километрах от города, и сразу в землю. Без отдыха, без горячего, без часа на обустройство. Приказ был простой: занять рубеж от Мги до Шлиссельбурга, двенадцать километров, окопаться и держать. Больше в приказе ничего не было, и Лебедев подумал тогда, что краткость приказа означает одно из двух: либо наверху знают что-то, чего не говорят, либо не знают ничего и надеются, что разберутся на месте.

Он разбирался на месте. Его батальон получил участок в три километра, на самом правом фланге, у Шлиссельбурга. Справа Ладога, серая, холодная, с белыми барашками на волнах. Слева, через поле и перелесок, позиции второго батальона. Впереди, на юге, открытое пространство: поле, просёлок, кусты, за кустами лес. Из этого леса через несколько дней выйдут немцы.

Лебедев знал ландшафт, как хирург знает тело: по слоям. Верхний слой, торф и дёрн, мягкий, легко поддаётся лопате. Под ним глина, тяжёлая, вязкая, ломает черенки, но держит форму. Глина была союзником: траншея в глине не осыпается, бруствер из глины останавливает осколки. Доты бетонные строить не из чего и некогда, но дерево-земляные встали за трое суток: брёвна, которые пилили в ближнем леске, земля, которую копали до кровавых мозолей. Три наката. Противотанковый ров, в четыре метра глубиной, в шесть шириной, тянулся по всему фронту, от Ладоги до стыка с соседями. Минные поля в три ряда. Колючая проволока в шесть кольев.

За четверо суток его батальон, семьсот человек, перелопатил столько земли, что Лебедев прикинул: если ссыпать в одну кучу, получился бы холм высотой с трёхэтажный дом. Люди не жаловались. Они были из Вологды, из тех мест, где копают землю с детства: огороды, погреба, колодцы. Для них лопата была привычнее винтовки. И это, как ни странно, было преимуществом: немецкие сапёры учились копать в учебных лагерях, а вологодские мужики копали всю жизнь.

Танков у Лебедева не было. Ни одного. Танковая группа Жукова стояла на Красногвардейском рубеже, и Жуков, по слухам, скрипел зубами от того, что с рубежа сняли целую дивизию. Лебедев Жукова понимал. Но Лебедев стоял здесь, а Жуков там, и у каждого была своя земля, которую нужно было удержать.

Вместо танков были мины. Противотанковые, ТМ-35, по двести граммов тола в каждой. Сапёры ставили их ночами, ползком, по схеме, которую Лебедев вычерчивал на карте и заставлял командиров рот заучивать наизусть. Свои должны знать, где пройти. Чужие не должны пройти нигде.

Ещё были канонерские лодки. Ладожская флотилия, мелкие корабли, вооружённые 76-миллиметровыми и 100-миллиметровыми пушками. Три канонерки стояли на рейде у Шлиссельбурга, и их стволы смотрели на юг, на то поле, через которое пойдут немцы. Калибр невелик, но для пехоты хватит. Командир флотилии, капитан второго ранга, прислал связиста с рацией, и Лебедев поставил его на КП, рядом с телефоном.

Пятого сентября немцы подошли к позициям.

Первый штурм был разведкой боем. Рота пехоты при поддержке двух бронетранспортёров, утром, по просёлку, через поле. Минное поле остановило бронетранспортёры, оба подорвались, пехота залегла и попала под фланговый огонь из дерево-земляного дота на правом фланге. Откатились, оставив на поле двадцать человек. Лебедев потерял четверых ранеными.

Второй штурм, вечером того же дня. Серьёзнее: батальон пехоты, шесть бронетранспортёров, артподготовка двадцать минут. Артиллерия била по траншеям, 105-миллиметровые, и доты тряслись, но держали. Пехота пошла тремя цепями. Канонерки открыли огонь с озера, снаряды ложились перед наступающими, и в этот раз немцы поняли, что бьют не с берега, а с воды, и ничего не могли с этим сделать, потому что их артиллерия не доставала до кораблей.

Отбили. Потери: двенадцать убитых, тридцать один раненый. Немцы оставили на поле до ста человек.

Шестого сентября пришли танки.

Двенадцать машин, «тройки» и «четвёрки», выползли из леса на рассвете и пошли через поле, медленно, ощупью, зная о минах. Сапёры шли впереди, с миноискателями. Лебедев подпустил на пятьсот метров и открыл огонь из всего, что имел: три 76-миллиметровых ЗиС-3, четыре противотанковых ружья, связки гранат. ЗиС-3 подбила два танка с первых выстрелов, но остальные ответили, и одно орудие замолчало, расчёт убит прямым попаданием.

Танки прошли через минное поле, потеряв ещё один на мине, и упёрлись в ров. Четыре метра. Ров, который батальон копал двое суток, мозолями и матом. Танки встали на краю и стреляли по траншеям, а пехота за ними пыталась спуститься в ров и подняться на другую сторону, и Лебедев положил в ров два миномётных залпа, и пехота перестала пытаться.

К вечеру шестого коридор сузился. Второй батальон, левее, отошёл на полтора километра. Стык между Лебедевым и соседями открылся, и немцы просочились в эту щель, заняли деревню Марьино, и теперь фланг Лебедева висел в воздухе. Двенадцать километров стали десятью. Потом восемью.

Седьмого сентября, после суточной паузы (немцы подтягивали артиллерию), удар пришёл по всему фронту дивизии одновременно. Три батальона пехоты, до двадцати танков, авиация, «Юнкерсы» тройками, заход за заходом. Дивизия потеряла за день шестьсот человек. Один дот был разрушен прямым попаданием 150-миллиметрового снаряда. Коридор сузился до шести километров.

Лебедев стоял на КП, в блиндаже, который трясся от разрывов, и слушал доклады. Первая рота: сорок процентов потерь, командир ранен, командует старшина. Вторая рота: держит, но минные поля израсходованы, перед траншеей голое поле. Третья рота, резервная, введена в бой на стыке, закрыла щель.

Резерва больше не было.

Восьмое сентября.

Лебедев запомнил эту дату не потому, что знал о ней что-то особенное. Для него это был пятый день боя, и он давно перестал считать даты, считал только патроны, снаряды, людей.

Утро началось с артподготовки, самой мощной за все дни. Сорок минут, 150-миллиметровые, тяжёлые, от которых блиндаж ходил ходуном и с потолка сыпалась земля толстыми пластами. Потом танки. Пятнадцать машин, на участке в два километра, прямо на позиции батальона Лебедева. За танками густые цепи пехоты.

ЗиС-3 осталось два. Одно подбило «тройку» и замолчало, расчёт засыпало землёй от близкого разрыва, откопали, но ствол погнут. Второе стреляло, пока не кончились снаряды. Двенадцать выстрелов. Четыре попадания. Две «четвёрки» горели на поле, третья стояла с перебитой гусеницей, экипаж бил из пулемёта.

Танки перешли через ров. Лебедев не понял как, потом узнал: немецкие сапёры ночью подтащили два фашинных мостка и уложили их в самом узком месте. Танки прошли по мосткам и оказались на этой стороне рва, в тридцати метрах от траншеи.

Связки гранат. Бутылки с зажигательной смесью. Два противотанковых ружья, которые били в борт с пятнадцати метров, и бронебойная пуля калибра 14,5 на пятнадцати метрах пробивала бортовую броню «тройки». Один танк загорелся. Другой встал, из люка полез экипаж, и автоматчик из второй роты срезал их очередью.

Но остальные прошли. Прошли через позицию первой роты, раздавили два пулемётных гнезда, и пехота за ними хлынула в траншею. Рукопашная, ножи, сапёрные лопатки, приклады. Первая рота, в которой оставалось сорок три человека из ста восьмидесяти, дралась десять минут и отошла, забрав раненых.

Прорыв. Два километра вглубь. За прорывом, в четырёх километрах, дорога, по которой шли грузовики к Ладоге. Если немцы выйдут на эту дорогу, коридор закроется.

Позвонил в штаб дивизии.

— Прорыв на участке первого батальона. Глубина два километра. Резервов нет.

Голос комдива, полковника, которого Лебедев знал третью неделю и которому верил, потому что полковник не врал и не обещал того, чего не мог дать:

— Лебедев. Держи фланги. Не давай расширить. К тебе идёт учебный батальон.

— Учебный?

— Курсанты. Триста человек. Ленинградское пехотное. И два Т-26 из городского гарнизона.

Курсанты. Мальчишки, которым по восемнадцать-девятнадцать, которые учились воевать в классах и на полигонах, а сейчас пойдут в контратаку против немецкой пехоты, закрепившейся в только что захваченных траншеях. Два Т-26, лёгкие, с бронёй, которую пробивает противотанковое ружьё. Не танки, а мишени с мотором.

Но других не было.

— Когда?

— Через час. Атака в четырнадцать ноль-ноль.

Посмотрел на часы. Двенадцать пятьдесят. Час и десять минут. За это время нужно удержать фланги прорыва, не дать немцам расползтись вправо и влево, и подготовить коридор для контратаки. Он повернулся к командиру второй роты, старшему лейтенанту, у которого левая рука была перевязана от кисти до локтя и который держал автомат правой.

— Вторая рота. Огонь по флангам прорыва. Не давай им расширяться. Миномёты, всё что есть, по центру, по траншее. Не дай закрепиться.

— Есть.

Курсанты пришли в тринадцать сорок. Триста человек, в новеньком обмундировании, с лицами, на которых ещё не было той землистой серости, которая появляется после третьего дня без сна. Командир, капитан, молодой, лет двадцати семи, доложился коротко, по уставу, и Лебедев увидел в его глазах то, что видел у всех, кто шёл в первый бой: не страх, а предчувствие страха, что хуже.

— Капитан. Прорыв впереди, два километра. Немцы в наших траншеях, закрепляются. Ваша задача: контратака, выбить, восстановить позицию. Два Т-26 впереди, ваши люди за ними. Не отставать от танков. Когда танки встанут, а они встанут, продолжать пешком. Ясно?

— Ясно, товарищ майор.

— И ещё. Когда начнётся, не думайте. Думать будете потом. Сейчас бежать и стрелять. Кто остановится, тот мёртв. Кто бежит, тот жив. Вперёд и только вперёд.

Капитан кивнул. Развернулся к своим. Триста человек, выстроенных в две шеренги, на опушке, за перелеском. Два Т-26, маленькие, нелепые рядом с КВ или Т-34, с тонкой бронёй и 45-миллиметровой пушкой, которая была хороша против бронетранспортёра, но не против танка.

В четырнадцать ноль-ноль канонерки дали залп. Три корабля, двенадцать стволов, по траншеям, занятым немцами. Снаряды ложились точно, связист-корректировщик с рации работал с крыши полуразрушенного дома на окраине Шлиссельбурга, и оттуда видел каждый окоп.

Т-26 пошли вперёд. За ними курсанты, бегом, в полный рост, с криком, от которого у Лебедева, стоявшего на КП с биноклем, перехватило горло. Триста глоток, триста мальчишек, и крик этот был не боевым кличем, а чем-то другим, более древним и более страшным: криком людей, которые бегут навстречу смерти и кричат, потому что молча бежать невозможно.

Немцы открыли огонь. Пулемёты из траншеи, автоматы, миномёты. Первый Т-26 получил снаряд в лоб и встал, башня заклинила, но механик развернул машину бортом и прикрыл бегущих за ним курсантов. Второй Т-26 дошёл до траншеи, перевалил через бруствер и рухнул в окоп, давя пулемётный расчёт.

Курсанты добежали. Спрыгнули в траншею. И дальше была рукопашная, та самая, которой боятся все и о которой не рассказывают потом, потому что рассказать невозможно. Лопатки, штыки, приклады, зубы. Десять минут, которые длились вечность. Потом немцы побежали. Не отошли организованно, а побежали, через поле, назад, к лесу, и курсанты стреляли им вслед, и канонерки добавляли с озера, и поле между траншеей и лесом стало непроходимым.

К пятнадцати часам позиция была восстановлена.

Лебедев считал. Он всегда считал после боя, потому что цифры были единственным, что не врало.

Курсанты потеряли семьдесят восемь человек убитыми и ранеными из трёхсот. Двадцать шесть процентов за один час. Капитан жив, ранен в плечо, остался в строю. Оба Т-26 потеряны: один сгорел, второй провалился в траншею и не мог выбраться, экипаж вылез и дрался пешком.

Батальон Лебедева за пять дней потерял двести девяносто человек из семисот. Сорок один процент. Первая рота существовала только на бумаге, в ней осталось тридцать семь человек. Вторая держалась, но командир ранен вторично, в ногу, эвакуирован. Третья, введённая на стыке, потеряла треть и отошла на запасные позиции.

Дивизия за пять дней потеряла больше половины состава. Из двенадцати тысяч, прибывших первого сентября, боеспособных оставалось пять с небольшим. Коридор, который начинался двенадцатью километрами, сузился до четырёх.

Четыре километра. Полоска земли между озером и немцами, по которой ночами шли грузовики с мукой в одну сторону и с ранеными в другую. Простреливаемая насквозь, перепаханная снарядами, с воронками на каждом шагу. Но открытая.

Вечером Лебедев поднял трубку.

— Штаб фронта? Соедините с генералом армии Жуковым.

Ждал две минуты. Щелчки, треск. Потом голос, который он слышал один раз в жизни, на совещании перед переброской, и который невозможно было забыть: жёсткий, короткий, без лишних слогов.

— Жуков.

— Товарищ генерал армии, майор Лебедев, первый батальон 198-й дивизии. Шлиссельбург. Докладываю обстановку. Коридор четыре километра. Противник атаковал пятью штурмами за пять дней. Все отбиты. Позиция восстановлена контратакой учебного батальона. Потери дивизии пятьдесят процентов. Простреливается насквозь. Но держим.

Пауза. Три секунды, в которые Лебедев слышал тишину московской или ленинградской ночи, а может быть, только гудение провода.

— Держите, — сказал Жуков. — Днём и ночью. Пока я не скажу иначе.

— Есть.

Отбой. Лебедев положил трубку. Вышел из блиндажа. Ночь стояла тёмная, безлунная, и Ладога за спиной чернела, как пролитые чернила. Где-то на воде мерцали огоньки канонерок. Впереди, на юге, за полем, за минами, за противотанковым рвом, горели немецкие костры. Близко. Четыре километра.

Грузовик прошёл по дороге за его спиной. Без фар, на малом ходу, покачиваясь на воронках. В кузове мешки. Мука. Ехала в Ленинград, по этим четырём километрам, по этой земле, за которую его батальон заплатил двести девяносто человек.

Лебедев закурил. Папироса была последней в пачке. Он затянулся, и огонёк высветил его лицо на секунду: запавшие щёки, пятидневная щетина, глаза, в которых горел не огонь, а что-то более тихое и более упрямое. Выдохнул дым в темноту.

Четыре километра. Четыре тысячи метров. На каждом метре кто-то лежал или стоял, или полз, или стрелял, или умирал, или жил. Его люди. Вологодские, те, кто копал землю с детства и теперь лёг в неё по самые глаза, потому что человек в Москве решил, что эти двенадцать километров важнее, чем Красногвардейский рубеж, важнее, чем Гатчина, важнее, чем всё, кроме самого города.

Кто это решил и почему, он не знал. Знал одно: приказ. Держать. Днём и ночью. Пока не скажут иначе.

Грузовик с мукой скрылся в темноте, и Лебедев подумал: если завтра по этой дороге пройдёт ещё один грузовик, значит, они держат. А если послезавтра ещё один, значит, всё не зря. А если через неделю, через месяц, через зиму, мука будет идти по этим четырём километрам, значит, город будет жить.

Он бросил окурок, растёр сапогом и пошёл в блиндаж. Нужно было проверить минные поля. Сапёры обещали поставить новый ряд до рассвета.