Телефон зазвонил в час ночи. Сталин не спал, он сидел за столом, читая донесение Павлова о южном фланге, и карандаш в его руке выводил на полях мелкие цифры. Он отложил карандаш, снял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ Сталин, Шапошников беспокоит.

— Докладывайте, Борис Михайлович.

— Северное направление, товарищ Сталин. — Голос Шапошникова был ровным, но Сталин уловил в нём то, чего не уловил бы посторонний: усилие. Шапошников держал голос ровным, потому что новости были плохие, и он не хотел, чтобы интонация сказала раньше слов. — 4-я танковая группа Гёпнера вышла к Луге. Передовые части 41-го моторизованного корпуса Рейнгардта — в пятнадцати километрах южнее города. Манштейн обходит с востока, 56-й корпус нацелен на Новгород.

— Лужский рубеж?

— Держится. Но на рубеже ополченцы, курсанты, сводные подразделения. Кадровых частей мало. Командование фронтом… — Шапошников помедлил, подбирая слова. — … не вполне соответствует обстановке.

Не вполне соответствует. Мягко, по-шапошниковски. По-русски это означало, что командование северо-западного направления не справлялось.

— Ворошилов? — спросил Сталин.

— Климент Ефремович старается, товарищ Сталин. Но обстановка требует… другого темпа.

Другого темпа. Ворошилов — человек храбрый, преданный, готовый лично вести солдат в атаку. Но война сорок первого года не Гражданская. Здесь нужна не шашка и не конь. Здесь нужен холодный расчёт, скорость решений и жёсткость, от которой подчинённые не любят, но слушаются.

— Жуков, — сказал Сталин.

— Товарищ Сталин?

— Жуков сейчас в Москве?

— Прибыл вчера с северо-западного направления. Докладывал по обстановке. Сейчас в наркомате.

— Вызовите его ко мне. Через час.

— Понял, товарищ Сталин.

Сталин положил трубку. Встал, подошёл к карте на стене. Большая карта, от Баренцева моря до Чёрного, с кружками, стрелками, флажками, которые ординарец передвигал каждые шесть часов. Линия фронта — кривая, рваная, изломанная — тянулась от Балтики до Карпат, и за месяц она сдвинулась на восток так далеко, что некоторые флажки уже не помещались на карте и торчали из-за рамки.

Он нашёл Ленинград. Кружок в верхнем углу карты, у Финского залива, у Ладоги. Синие стрелы — немецкие — тянулись к нему с юго-запада, через Лугу, через Гатчину. С севера, от Выборга, давили финны. Горячий северный народ не простил своего поражения, но они бы так и так ввязались в войну, но уже не ослабленные как сейчас.

Он стоял перед картой и видел не флажки. Видел другое. То, что видел только он. То, что помнил из другой жизни, из книг, из документальных фильмов, которые смотрел в казарме в двадцать первом веке. Блокада. Восемьсот семьдесят два дня. С восьмого сентября сорок первого по двадцать седьмое января сорок четвёртого. Дорога жизни, по которой везли хлеб зимой, по льду, под бомбами. Сто двадцать пять граммов хлеба в день — норма для иждивенцев и детей, в декабре сорок первого. Сто двадцать пять граммов, в которых было больше целлюлозы и жмыха, чем муки. От этих ста двадцати пяти граммов умирали. Медленно, тихо, без крика. Падали на улицах, в очередях, в промёрзших квартирах, где не было ни отопления, ни электричества, ни надежды.

Миллион. Цифра, которую он носил в голове, как осколок, который нельзя вынуть. Миллион погибших гражданских. Голод, холод, обстрелы, бомбёжки. Дети, которые перестали плакать, потому что на плач не было сил. Старики, которые ложились и не вставали. Матери, которые отдавали свою норму детям и умирали, чтобы дети жили ещё день, ещё два, ещё неделю.

Дневник Тани Савичевой. Девять строчек, написанных детской рукой, которые он помнил наизусть, хотя хотел бы забыть. «Женя умерла 28 дек в 12.00 час утра 1941 г. Бабушка умерла 25 янв 3 ч дня 1942 г…» И последняя строчка: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня.» Таня тоже умерла. В сорок четвёртом, в эвакуации, от дистрофии. Её вывезли, но слишком поздно. Тело не простило того, что с ним сделали.

Он отвернулся от карты. Сел за стол. Взял чистый лист бумаги, карандаш. Начал писать, просто чтобы отвлечься, чтобы не вспоминать того ужаса который здесь еще не случился. Но по крайней мере он сделал всё чтобы не допустить подобного ужаса. Подвалы подготовлены и запиты припасами, не всегда самыми качественными и самыми питательными, приоритет отдавался наиболее устойчивых к хранению продуктам. Но даже так, надолго ли хватит этого если город и здесь угодит в блокаду? Город это прожорливый зверь требующий сотни, а то и тысячи тонн продуктов в день. Необходимо было обязательно что-то предпринять ещё.

Жуков пришёл в два пятнадцать. Вошёл быстро, как всегда, будто врывался, и в кабинете сразу стало теснее, хотя кабинет был большой. Жуков заполнял собой пространство не ростом, не шириной плеч, а энергией, которая в нём не кончалась, как не кончается ток в проводе, пока есть напряжение.

— Товарищ Сталин. — Козырнул, сел, не дожидаясь приглашения. Пять лет назад такая вольность стоила бы ему карьеры. Сейчас Сталин не обращал внимания. Война расставила приоритеты, и вежливость была не в первой сотне.

— Ленинград, — сказал Сталин.

Жуков кивнул. Лицо не изменилось — широкое, жёсткое, с тяжёлым подбородком и глазами, которые смотрели так, будто прицеливались. Он ждал.

— Лужский рубеж продержится неделю, может, две, если повезёт. Потом они выйдут к городу. Несмотря на наши приготовления. Город рискует оказаться в кольце блокады.

— Нет, — сказал Жуков. — Если мне дадут войска — нет.

— Вы летите в Ленинград, — сказал Сталин. — Завтра. Принимаете командование фронтом. Ворошилов… — Он сделал паузу. — Ворошилов будет отозван в Москву.

Жуков не выразил ни удивления, ни удовлетворения. Просто принял к сведению.

— Какие силы в моём распоряжении?

— Три стрелковые дивизии из резерва Ставки. Они формируются в Вологде, через пять дней будут в Ленинграде. Авиация два истребительных полка из-под Москвы. Радары, Берг доводит пять новых станций, к концу недели будут готовы. В город в срочном порядке перебрасывается свежесформированная танковая группа, как ей распорядиться решите сами на месте.

Жуков побарабанил пальцами по колену — жест, который Сталин за ним знал, означавший не нервозность, а работу мысли.

— Флот?

— Кронштадтская эскадра. Корабельные орудия. Адмирал Трибуц подчиняется фронту, не наркомату ВМФ.

— Флот мне нужен не для парадов. Корабельная артиллерия это сто пятьдесят два миллиметра, береговая — сто тридцать. По колоннам на подступах, по скоплениям, по переправам.

— Договоритесь с Трибуцем. Он упрямый, но разумный.

— Товарищ Сталин. — Жуков наклонился вперёд, локти на коленях, голос стал ниже. — Ленинград я удержу. Но город нужно готовить к осаде.

— Вы говорили что не допустите блокады.

— Блокада и осада это несколько разные вещи, хотя в широком смысле разницы не видно.

— Георгий Константинович. Слушайте внимательно. — Он встал, подошёл к карте, ткнул карандашом в Ленинград. — Я допускаю, что коммуникации могут быть нарушены. Полностью. На длительный срок. Город может оказаться в окружении. Но нам всё же нужно постараться избежать подобного.

Жуков посмотрел на него. Что-то мелькнуло в глазах не удивление, скорее узнавание. Как будто Жуков слышал подтверждение того, что сам уже думал, но не решался сказать вслух.

— Исходите из худшего, — продолжил Сталин. — Город в кольце. Железная дорога перерезана. Остаётся Ладога, и то если удержим восточный берег. Ваша задача не только оборона. Ваша задача чтобы город выжил. Если посчитаете что можно нанести удар по противнику, то делайте это даже рискуя потерять танки, в городском бою они не слишком и нужны, главное постарайтесь сохранить экипажи.

— Продовольствие, без него много не навоюешь. — сказал Жуков. — Насколько я знаю готовился заранее.

— Продовольствие. — Сталин сел, взял со стола листок с набросками. — Продовольственные склады в городе подготовлены. Бадаевские склады разгружены, всё что можно было сделать сделано.

Жуков кивнул.

— Дальше, — сказал Сталин. — Стратегический запас. Завезти в город продовольствие из расчёта на два-три месяца. По минимальным нормам, по военным. Хлеб, крупы, консервы, масло. Хоть подготовка и велась, но на долго в случае чего этого не хватит.

— Два-три месяца на два с половиной миллиона… — Жуков считал в уме. — Это сотни эшелонов.

— Пятьсот. Примерно. Каганович обеспечит пропускную способность. На самом деле приказ уже отдан, нужно лишь проконтролировать на местах.

Жуков молчал. Потом сказал медленно:

— Вы это продумали заранее.

Это не был вопрос. Это была констатация. Сталин не ответил. Взял трубку, набрал номер. Ждал. Щелчки, треск, гудки.

— Жданов? — Голос в трубке был сонным, хриплым. Первый секретарь Ленинградского обкома спал, и это само по себе было проблемой, потому что война не спала.

— Андрей Александрович. Говорит Сталин.

Голос мгновенно стал другим — ясным, чётким, с той особенной готовностью, которая появляется, когда человек понимает, что каждое слово будет иметь последствия.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Сколько гражданского населения в Ленинграде на сегодняшний день?

— Около двух миллионов четырёхсот тысяч, товарищ Сталин. С пригородами до трёх миллионов.

— Сколько вывезли с начала войны?

— Четыреста тысяч. В основном дети, семьи военнослужащих, часть заводских рабочих.

Четыреста тысяч из трёх миллионов. Мало. Катастрофически мало.

— Андрей Александрович. Слушайте внимательно и записывайте. Первое: начать массовую эвакуацию гражданского населения из Ленинграда. Масштаб не менее миллиона человек в течение месяца. Дети, женщины, старики, нетрудоспособные в первую очередь. Направление: Вологда, Череповец, Ярославль, Киров. Формат: плановая эвакуация, организованная, без паники.

Тишина в трубке. Потом:

— Миллион, товарищ Сталин? Это… это пятьдесят эшелонов в сутки. У нас пропускная способность узла…

— Каганович обеспечит пропускную способность. Ваша задача организовать людей. Списки, пункты сбора, транспорт до вокзалов. Если нужно пусть идут пешком.

— Товарищ Сталин, если мы объявим такую эвакуацию, в городе начнётся паника. Люди решат, что мы сдаём Ленинград.

— Не объявляйте. Делайте. Тихо, организованно, район за районом. Через райкомы, через домоуправления, через заводские комитеты. «Плановое перемещение населения в связи с оборонными нуждами.» Формулировку подберите сами, вы умеете.

— А рабочие? Кировский завод, Ижорский…

— Рабочие остаются. Заводы должны работать. Но семьи рабочих вывозить. Человек у станка работает лучше, если знает, что его дети в безопасности.

Жданов молчал. Сталин ждал. Он знал Жданова — человек не глупый, не трусливый, но осторожный. Привык согласовывать, проверять, перестраховываться. На мирное время хорошее качество. Но на войне опасное.

Сталин положил трубку, посмотрел на Жукова. Тот сидел в кресле, скрестив руки на груди, и выражение его лица было таким, какое бывает у человека, наблюдающего хирургическую операцию: профессиональный интерес, смешанный с пониманием, что на столе — живой человек.

— Когда вы прилетите в Ленинград, проверьте лично, — сказал Сталин. — Что Жданов выполнил. Если не выполнил, то доложите мне. Я найду того, кто выполнит.

— Понял.

— И ещё. — Сталин встал, подошёл к карте. — Лужский рубеж. Сколько он продержится вопрос. Но каждый день играет нам на руку. Но это мы уже обсудили.

Жуков поднялся. Выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу кителя. Лицо стало другим жёстче, собраннее, как у боксёра перед выходом на ринг.

— Товарищ Сталин.

— Слушаю.

— Мне нужна свобода действий. Полная. Если я решу снять дивизию с одного участка и перебросить на другой без согласования с Москвой. Если я решу расстрелять командира, бросившего позицию, без трибунала, на месте. Если я решу контратаковать, когда все вокруг кричат «отступать», без приказа Ставки. Время на согласование это время, которого у меня не будет.

— Действуйте по обстановке. Отчитываетесь передо мной лично, раз в сутки. Если возникнет вопрос, который требует моего решения, — звоните, в любое время.

— Понял. — Жуков козырнул, развернулся, пошёл к двери. У порога остановился, обернулся. — Товарищ Сталин. Ленинград не сдам.

— Знаю, — сказал Сталин.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре — быстрые, тяжёлые, удаляющиеся. Жуков шёл воевать.