Павлов вернулся в штаб к десяти вечера, злой и уставший, с сапогами, облепленными глиной, которая здесь, на берегу Днепра, была особенно жирной, рыжей, намертво прилипавшей к подошвам. Весь день на позициях. Павлов снял сапоги, поставил у двери, прошёл босиком по дощатому полу. Штаб — бывшая школа, одноэтажная, с запахом мела и чернил, который не выветрился даже после того, как парты вынесли и поставили вместо них столы с картами и телефоны.

Рогов сидел у аппарата, ждал.

— Товарищ генерал-лейтенант. Из штаба Тимошенко звонили. Дважды.

— Что?

— Не сказали. Просили перезвонить, как будете.

Павлов снял трубку, назвал позывной. Ждал, слушая треск и щелчки на линии. Потом голос Климовских, начальника штаба, торопливый, как всегда.

— Дмитрий Григорьевич. К вам идёт эшелон. Точнее, два. Первый прибудет ночью на разъезд Гусино, это восемь километров от ваших позиций. Второй утром.

— Что за эшелоны?

— Артиллерия. Тяжёлая. Отдельный артдивизион особой мощности, четыре Б-4. И дивизион корпусных, двенадцать МЛ-20. Плюс боеприпасы, тягачи, расчёты. Приказ наркома развернуть на вашем участке, подчинить вам.

Павлов замолчал. Потом сел на табурет, потому что стоять вдруг стало трудно. Б-4. Двести три миллиметра. Гаубица большой мощности, которую за размер и вес в войсках звали «кувалдой Сталина», хотя при Сталине это вслух не произносили. Снаряд сто килограммов. Дальность восемнадцать километров. Попадание в колонну на марше это воронка, в которую можно спрятать грузовик. Четыре таких ствола это не батарея, это приговор всему, что окажется в радиусе поражения.

МЛ-20 — гаубица-пушка, 152 миллиметра, рабочая лошадь корпусной артиллерии. Дальность семнадцать километров, снаряд сорок три кило, скорострельность три-четыре выстрела в минуту. Двенадцать стволов это сорок восемь снарядов в минуту, это стена огня.

— Откуда? — спросил Павлов, и вопрос прозвучал глупо, но он не мог удержать.

— Из-под Гомеля. Стояли в резерве с начала войны. Раньше были в Бресте, в укрепрайоне. Перед войной перебросили на восток, на склады. По приказу Москвы.

По приказу Москвы. По приказу Сталина, который в мае, за месяц до войны, приказал оттянуть тяжёлую артиллерию от границы вглубь территории. Тогда это выглядело безумием, и артиллеристы матерились, а генералы писали рапорты — зачем убирать пушки с позиций? А потом двадцать второго июня немцы прошли через Буг.

— Командир дивизиона?

— Полковник Гущин. Артиллерист, кадровый, воевал на Халхин-Голе. Опытный, говорят.

— Понял. Встречу лично.

Он обулся, вышел на крыльцо. Ночь была тёплой, тихой, с запахом скошенной травы и чего-то горелого — далёкого, едва уловимого. Фронт дышал за горизонтом, но здесь, в тылу, была тишина. Павлов закурил, глядя на звёзды, и думал о Тимошенко. О том, что нарком не просто так отдал ему южный фланг. Не бросил, не забыл. Ждал, пока эшелоны дойдут, и отправил их ему. Тяжёлую артиллерию, которая стоила дороже танкового батальона и которая на правильной позиции могла сделать больше, чем танковый батальон.

Учитель и ученик. Павлов поймал себя на этой мысли и не стал от неё отмахиваться. Да, учитель. Да, ученик. И сейчас, получив артиллерию, он точно знал, что с ней делать.

Эшелон пришёл в два ночи. Павлов стоял на разъезде Гусино, маленькой станции, где нормальных путей было два, а третий тупиковый, заросший травой, — разгрузочная площадка. Фонари не горели, светомаскировка, только красный огонёк на стрелке. Тишина, сверчки, запах мазута от шпал.

Паровоз выполз из темноты тихо, без гудка, с потушенными огнями. Только пыхтение, лязг буферов, скрип тормозов. Остановился. С платформ начали спрыгивать люди — тени, силуэты, голоса вполголоса.

К Павлову подошёл человек среднего роста, плотный, в артиллерийской фуражке, которая даже в темноте выглядела так, будто на ней можно было гладить бельё. Козырнул, одновременно доставая из кармана портсигар.

— Полковник Гущин. Командир сводного артиллерийского дивизиона. Прибыл в ваше распоряжение, товарищ генерал-лейтенант.

Голос спокойный, ровный, с лёгким южным выговором. Рукопожатие крепкое. Рука сухая, жёсткая, с мозолями. Не штабная рука. Портсигар так и остался в левой, нераскрытый.

— Курите, — сказал Павлов. — Сколько вас?

Гущин щёлкнул портсигаром, достал папиросу, прикурил, прикрывая огонёк ладонью. Затянулся, выдохнул в сторону, и заговорил сквозь дым, загибая пальцы свободной руки.

— Дивизион особой мощности — четыре Б-4 с расчётами, шестьдесят два человека. Тягачи «Ворошиловец», четыре штуки, по одному на орудие. Боеприпас восемьдесят снарядов на ствол, триста двадцать всего. — Он стряхнул пепел, посмотрел на Павлова, проверяя, слушает ли. — Корпусной дивизион прибудет утренним эшелоном — двенадцать МЛ-20, сто сорок человек, боеприпас по сто двадцать на ствол.

Павлов прикинул. Триста двадцать снарядов Б-4 это триста двадцать воронок, каждая размером с комнату. Тысяча четыреста сорок снарядов МЛ-20. Боекомплект на неделю интенсивных боёв, если расходовать с умом.

— Сколько времени уйдёт на развёртывание?

Гущин не ответил сразу. Повернулся к эшелону, откуда раздавался лязг — первый тягач заводили на платформе, и звук дизеля, низкий, утробный, поплыл над разъездом. Полковник докурил папиросу до картонного мундштука, бросил, раздавил каблуком и только тогда повернулся обратно.

— Б-4 — машина тяжёлая, товарищ генерал-лейтенант. — Он говорил не торопясь, и Павлов заметил, что при этом Гущин постоянно следил за разгрузкой, бросая взгляды через плечо, как человек, который не доверяет процессу, даже если сам его наладил. — Семнадцать тонн орудие, плюс лафет, плюс платформа. Разгрузка два часа, марш до позиции зависит от расстояния и дороги. Развёртывание на позиции час-полтора, если позиция подготовлена.

— Позиция не подготовлена.

Гущин потёр подбородок. Щетина зашуршала под пальцами, он не брился сутки, а может, двое.

— Тогда дольше. — Он присел на корточки, подобрал горсть земли, размял в пальцах, понюхал. Поднялся. — Глина. Плотная. Б-4 стреляет с бетонного основания или с грунта, если грунт плотный. Эта подойдёт. Без бетона обойдёмся. Развёртывание закончим к полудню, если начнём сейчас.

— Начинаем сразу.

Гущин кивнул и ушёл к эшелону, на ходу застёгивая верхнюю пуговицу кителя, которую успел расстегнуть за время разговора. Павлов слышал, как он отдаёт команды — негромко, чётко, без лишних слов, и расчёты откликались не голосами, а движением: тени перемещались, цепи звенели, настилы ложились на землю. Разгрузка шла на ощупь, по памяти, в темноте, потому что расчёты делали это не в первый раз.

Павлов стоял и смотрел, как с платформы сползает первая Б-4. Даже в темноте она производила впечатление. Огромная, неуклюжая, на гусеничном лафете, со стволом, который был толще, чем бедро взрослого мужчины. Ствол задран вверх, зачехлён, и тягач тащит это чудовище по настилу медленно, как бегемота на поводке, и настил прогибается, и шпалы трещат. Второе орудие. Третье. Четвёртое. Четыре бегемота, которые завтра начнут убивать.

Павлов подошёл к первой гаубице. Потрогал ствол — холодный металл, гладкий, смазанный. Двести три миллиметра. Он видел такие на параде, на Красной площади: громадины ползли по брусчатке, и толпа ахала. Красивое зрелище, парадное. Сейчас не до парадов.

Гущин вернулся. Шёл, вытирая руки ветошью, — успел где-то влезть в масло, — и Павлов разложил карту на крыле тягача, подсветил фонариком, прикрытым ладонью. Красный свет на бумаге, тени на лицах. Гущин наклонился, упёрся кулаками в капот и уставился на карту.

— Б-4 ставим здесь, за высотой 218. — Павлов провёл ногтем линию. — Обратный скат, с дороги не видно, с воздуха трудно засечь. Дистанция до Рославльского шоссе двенадцать километров, до Днепра пятнадцать. Всё в зоне поражения. МЛ-20, когда придут, сюда, на километр южнее, у рощи. Оттуда они достанут до любой точки на западном берегу, до переправ, до дорог. Корректировочный пост на высоте 218, там обзор на двадцать километров.

Гущин слушал, не перебивая, водил пальцем по карте следом за Павловым, и Павлов видел, как палец останавливается на высотах, на изгибах рек, на перекрёстках — привычка артиллериста, который читает карту не как пехотинец, а как человек, для которого каждый холм — это укрытие или помеха, каждая река — ориентир, каждый перекрёсток — цель. Потом полковник выпрямился, скрестил руки на груди и посмотрел не на карту, а на запад, в темноту, будто мог разглядеть там позицию, которую ему предлагали.

— Обратный скат это правильно. — Он помолчал, покачался с пятки на носок. — Но нужен запасной район. Если немецкая авиация нащупает позицию, Б-4 не перекатишь за пять минут. Семнадцать тонн, товарищ генерал-лейтенант. Ей нужен час, чтобы сняться и уйти.

— Запасной вот, у деревни Ракитня. — Павлов ткнул в карту. — Три километра. Дорога грунтовая, но тягач пройдёт.

Гущин наклонился снова, прищурился, потом достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и поставил на карте крошечный крестик у Ракитни.

— Маскировка? — спросил Гущин, убирая карандаш.

— Сети есть. Нарубим лапника, накроем. Ствол вниз между выстрелами, чтобы силуэт не торчал.

Гущин кивнул, но рассеянно, он уже думал о другом, Павлов видел это по глазам, которые бегали по карте, цепляясь за горизонтали, за отметки высот, за синие нитки ручьёв. Потом полковник хлопнул ладонью по капоту — жест, означавший, видимо, что с картой он закончил. Он остановился, повернулся к Павлову, и в темноте блеснули зубы — не улыбка, скорее оскал хищника, который учуял добычу.

— Мы можем не пускать их через реку вообще. Ни одного танка, ни одного бронетранспортёра. Пехота на лодках допустим. Пока у нас есть снаряды, товарищ генерал-лейтенант, они не переправятся.

— У вас боевой опыт с Б-4? — спросил Павлов.

Гущин перестал расхаживать. Сел на подножку тягача, достал новую папиросу, но не прикурил, просто крутил в пальцах, и табачные крошки сыпались на колено.

— Халхин-Гол. — Он сказал это тихо, и Павлов почувствовал, что за словом стоит история, которую полковник рассказывать не собирается. — Стреляли по японским укреплениям. Попадание в дот и дота больше нет. Попадание рядом — расчёт контужен, пятнадцать минут не боеспособен. — Он наконец прикурил, затянулся глубоко, выдохнул вверх. — По колоннам на марше не работали, не было случая.

Он встал с подножки, подошёл к Б-4, похлопал по стволу так, как хлопают лошадь по шее, — привычным жестом, в котором была и ласка, и уважение, и что-то собственническое.

— Стокилограммовый фугасный, при установке взрывателя на осколочное действие, — зона поражения до семидесяти метров. — Он провёл рукой в воздухе, очерчивая круг. — Дорога шириной шесть-восемь метров. Один снаряд накрывает сто пятьдесят метров с гарантией.

Павлов подошёл ближе. Они стояли теперь рядом, у ствола, и Павлов чувствовал запах пороховой смазки, масла и холодного металла.

— У немцев стандартный интервал двадцать-двадцать пять метров. Шесть-семь машин. Из них две-три вдребезги, остальные повреждены. Плюс воронка, которую не объехать. Колонна встаёт. — Гущин повернулся к Павлову, и папироса чертила в темноте дугу. — А если четыре орудия бьют залпом, товарищ генерал-лейтенант, — это четыре участка. Шестьсот метров дороги. Двадцать пять — тридцать машин.

Он не добавил «колонна перестаёт существовать». Не нужно было. Цифры говорили сами.

Павлов посмотрел на Гущина. Полковник говорил об этом спокойно, двадцать пять машин. В каждой люди. Немцы, враги, те, кто через день пойдёт на его позиции, но всё-таки люди. Павлов отогнал мысль. Не время. Не для этой войны.

— Можете пристрелять ориентиры до начала боя?

Гущин затянулся, прищурился сквозь дым.

— Нежелательно. Выдадим позицию. — Он помолчал, повертел папиросу, посмотрел на неё, будто ответ был написан на бумаге мундштука. — Хотя… Одно МЛ-20, ночью, два снаряда. Немцы услышат, но не определят, ночью звук гуляет, эхо от холмов. Засечём реперы, дальше будем работать по ним.

— И последнее. — Павлов сказал это уже на ходу, направляясь к машине, и Гущин пошёл рядом, подстраиваясь под шаг, который у генерал-лейтенанта был быстрый и широкий. — Если авиация начнёт работать по вашим позициям — не геройствуйте. Снимайтесь и уходите на запасную.

Гущин остановился. Павлов тоже остановился, обернулся. Полковник стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него снизу вверх — Павлов был выше на полголовы.

— Товарищ генерал-лейтенант. — Голос ровный, но с нажимом, как у человека, который хочет быть понятым правильно. — Я эти пушки от Бреста вёз. Мы их не бросим. Но и под бомбами стоять не будем, это вы правильно сказали. — Он чуть улыбнулся, одними губами. — Они мне как дети. Только тяжелее.