– Здесь нужно ходить осторожно, – предупредил напарник. – Лежащий тюлень так похож на камень, что можно случайно наступить на него.

– А что будет, если наступить? – спросила я, наблюдая, как тюлень поднимается, опираясь на передние ласты… Дикое животное оказалось огромным и мощным.

– Зависит от настроения того, на кого наступили. Если он не боится людей и умеет быстро бегать, может напасть.

Я задумалась: а смогу ли я убежать? Даже поход к пингвинам вымотал меня невероятно. Что, если разъяренный тюлень с рычанием бросится за мной? Я приняла твердое решение быть максимально осторожной, чтобы не попасть в такую ситуацию.

– Но вот кого по-настоящему следует опасаться – так это морского леопарда, – предупредил напарник.

Он рассказал, что на соседней станции произошла трагедия – морской леопард утащил сотрудника в воду.

– Утащил человека?! – ахнула я.

Видимо, заметив мой испуг, напарник поспешил меня успокоить: в отличие от других тюленей, на суше морские леопарды передвигаются крайне медленно. По его словам, они ползают, перемещая свое тело с помощью волнообразных движений.

Вернувшись на станцию после первого по-настоящему антарктического приключения, я в изнеможении рухнула на кровать. После тяжелой прогулки по галечному пляжу под ледяными порывами ветра я полностью выбилась из сил, но почувствовала, что впервые по-настоящему соприкоснулась с Антарктидой.

Я проспала до самого ужина. Обычно в шесть вечера на станции «Седжон» раздается бодрый детский голос: «Время ужина. Отложите свои дела и приходите есть. Не забывайте хорошо питаться». Но даже он не разбудил меня.

Проснувшись чуть позже, я, растрепанная после сна, натянула на себя полярную куртку и побрела из лабораторного корпуса в столовую.

– О, а вот и вы! Мы звонили в вашу комнату, но никто не отвечал, и мы уже начали беспокоиться, – приветствовал меня начальник станции.

Я только-только проснулась и еще не успела прийти в себя.

– Я спала, – пробормотала я в ответ и наполнила поднос рисом и гарнирами. В меню были замечательные говяжьи ребрышки по-лос-анджелесски в соусе кальби, сладкий картофель в остро-сладком соусе и густой суп из говяжьей грудинки.

Блюда, по всей видимости прошедшие тщательный отбор перед тем, как попасть в меню, здесь были просто отменные, и я с жадностью набросилась на еду. Тогда я еще не осознавала, что нарушила неписаное правило.

– Как вам прогулка в деревню пингвинов? – обратился ко мне начальник команды полевых исследований.

Рассказывая про него родным в Корее, я в шутку называла его «симпатичным учителем по соседству». У него был приятный глубокий голос, почти как у профессионального актера дубляжа. Когда я впервые его услышала, он напомнил мне Пак Иля – легендарного корейского актера, голосом которого в старых фильмах говорили Марлон Брандо, Аль Пачино и Клинт Иствуд.

Но в тот момент мои мозги напоминали перезревшую кимчи, поэтому я просто ответила, что все было хорошо и я увидела пингвинов.

– Вы не отчитались о возвращении, и начальник станции беспокоился о вас, – продолжал он. – Когда наступило время ужина, он стал вас искать и даже отправил администратора проверить, все ли с вами в порядке.

Я растерянно пробормотала, что мы с администратором разминулись, а звонок я, видимо, проспала – ничего не слышала. Начальник экспедиции, встретив мой смущенный взгляд, мягко порекомендовал чуть позже незаметно подойти к начальнику станции и сказать, что все в порядке.

– О… Я уже поздоровалась с ним, когда заходила в столовую, – неуверенно ответила я.

– Ах, вот как? Тогда отлично. Все правильно сделали. – Он одарил меня очередной обаятельной улыбкой и сменил тему.

Я же погрузилась в раздумья: почему я так запаниковала? Почему инстинктивно начала защищаться? Осознала, что из-за привычки действовать на автомате могла упустить что-то важное. Я решила, что нужно как можно скорее последовать его совету.

На станции каждый самостоятельно ополаскивал поднос после еды и загружал его в посудомоечную машину. Подойдя к раковине с подносом, я увидела там начальника станции. Быстро собравшись с духом, я объяснила, что забыла сообщить о возвращении на станцию по рации, а потом сразу заснула и не слышала звонков, и извинилась за то, что заставила его волноваться.

– Нет-нет, все в порядке. Вы нормально себя чувствовали в деревне пингвинов? Я вот не переношу этот запах.

Я была наслышана об этом печально известном зловонии. Даже самые преданные поклонники пингвинов бегут прочь от гремучей смеси помета, разлагающегося криля и грязи, тем более что в солнечные дни все это еще вступает в бурные химические реакции.

Однако мне запах не показался столь уж невыносимым. Возможно, потому, что день был пасмурным, а быть может – как ни странно, – из-за моей любви к корейским ферментированным морепродуктам. Пингвины питаются крилем, а мне этот запах напомнил ядреные соусы из креветок или устриц.

– Я легко переносила этот запах! Он напомнил мне чоткаль[13]. Может, и вам стоит представить, что это просто аромат чоткаля?

Я в Антарктиде всего два дня и, будучи человеком весьма неловким в светских беседах, уже успела дать полярнику с двадцатилетним опытом идиотский совет. К счастью, он лишь воскликнул:

– Ого, так вот как вам это удается! – и пообещал в следующий раз попробовать «переключить» обоняние.

В ту ночь, вернувшись в комнату, я направила телескоп на полуостров Вебер, что находился на противоположном берегу. Это было место, которое я заранее определила главной сценой своего будущего антарктического романа. Я мечтала попасть в Антарктиду, а точнее – на остров Кинг-Джордж, на станцию «Седжон» и, конечно, на полуостров Вебера тоже. До него от станции было всего пять минут по морю.

Глазами я смотрела в телескоп, но мыслями – внутрь себя. Почему мне так неспокойно? В итоге мне пришлось признать горькую правду: я все еще не могу смириться с тем, что тоже способна ошибаться, поступать неправильно, вызывать у людей раздражение. Параллельно я осознала и другое: если я буду вести себя в Антарктиде так же, как привыкла дома, ничего хорошего не выйдет. Антарктида – место, изначально не предназначенное для человека. Станция же – это своего рода убежище для непрошеных гостей. Даже после двух дней пребывания (а ведь это только лето!) я в полной мере почувствовала: холода здесь нешуточные, ветер сильный, а дороги – не для легкой прогулки. Каждый выход за пределы станции нужно было совершать в сопровождении напарника. Кто-то всегда должен знать, где я и что делаю. Моя жизнь теперь была неразрывно связана с остальными. Какой контраст с прежней жизнью в мегаполисе, где я могла провести целый день, не сказав никому ни слова, кроме разве что: «Мне айс латте, пожалуйста».

В своем дневнике я тогда записала: «Жизнь в сообществе» и «Люди пока ничего не знают обо мне». А значит, мне придется приложить усилия, чтобы они узнали меня. Чтобы недоразумения не копились, нужно быть более искренней и сразу говорить, что у меня на сердце.

* * *

На следующее утро, решив продемонстрировать несвойственную мне общительность, я встала пораньше. Однако, к своему сожалению, обнаружила, что это была суббота – день самообслуживания. По выходным каждый готовил себе завтрак самостоятельно, давая отдохнуть поварам. В столовой были подготовлены полуфабрикаты: суп юккеджан, суп из морских ушек, кимчи-чигэ, лапша быстрого приготовления, а также свежая зелень из теплицы: салаты латук и ромэн, цикорий. Свежие овощи появлялись в Антарктиде благодаря умной ферме в ISO-контейнере, который находился за исследовательским корпусом.

Два дня назад я уже заглядывала в теплицу. Там растения росли не в почве, а на гидропонике, под светом LED-ламп, и выглядели очень достойно. Я люблю растения, поэтому мне захотелось испытать чувство гордости, которое, должно быть, появляется, когда ты собираешь урожай на Южном полюсе, но сдержалась: я ведь прибыла сюда совсем недавно. Меня терзала мысль: «А вдруг я что-то испорчу и команда останется без свежих овощей? Или, не дай бог, заболеет цингой?»

Позавтракав консервированным рисом с острой соевой пастой и овощным салатом, я переоделась в рабочую одежду и направилась в лабораторию. Наконец-то настал день моей первой полевой вылазки в составе команды экологов.

– Вот ваш рюкзак. – К моему удивлению, доктор Л. заранее приготовил для меня салатовый рюкзак с именной биркой. До места исследований решено было добираться на машине. Спустившись по лестнице, я увидела побитый внедорожник. Машина, которую использовали сотрудники станции, гордо демонстрировала следы всех испытаний, выпавших на ее долю: ржавые подтеки на всех углах кузова, отслоившаяся обшивка, на полу в салоне валяется пластиковый контейнер, забытый предыдущим пассажиром. Ремни безопасности были на месте, но их растянутый вид вызывал вопросы. Впрочем, сама машина была не такой уж старой, а проехать нам нужно было всего несколько километров. Правда, здесь не то что дорог, даже колеи не было. Антарктические ветра, мороз и ледяная крошка превратили автомобиль в развалину, во всяком случае снаружи.

За руль сел M., а доктор Л., пока мы ехали, объяснял, в каком районе нам предстоит проводить исследования. Окрестности станции «Седжон» были разделены на сектора с обозначениями вроде KGL1, KGL2, но, когда я вдруг спросила, что означают эти аббревиатуры, оказалось, что никто точно не знает.

– KG – это, вероятно, Кинг-Джордж, но что тогда означает буква L? – спрашивали друг друга ученые.

– «Long-term»[14], – спокойно пояснил профессор Хон, заметив нашу растерянность. Именно он когда-то предложил эту систему обозначений. – «Программа долгосрочного экологического мониторинга острова Кинг-Джордж».

– Если Бах – отец музыки, то профессор Хон – отец станции «Седжон», – удачно подобрал сравнение М. Он прибыл на станцию недавно и сейчас как раз разрабатывал план научной работы, желая связать свои прежние исследования с полярной тематикой. Специализация доктора М. – «стресс у растений», и, к моему удивлению, для проработки этой темы он даже ездил в США. Пожертвовать своей молодостью ради изучения страданий растений – не Швейцер[15] ли он от мира ботаники?

Однако мое отношение причиняло ему дискомфорт. И не ему одному, – похоже, все исследователи на станции чувствовали некоторую неловкость в моем присутствии. Ведь я смотрела на их работу наивно, через призму всяческих предрассудков, проявляя избыточное восхищение и умиление. В мир науки вдруг вторгся странный, излишне восторженный наблюдатель. Честно говоря, я и сама от себя такого не ожидала.