Русское общественное мнение, казалось бы, уже давно признало моральную и идеологическую высоту мировоззрения и действий декабристов, и нет надобности их оправдывать или защищать от упреков. Однако одна сторона их деятельности до сих пор иногда подвергается осуждению, как в литературе, так и в общественном мнении. Повелось это с начала этого столетия, когда при охватившей русское общество революционной лихорадке даже давние исторические события оценивались с чисто политической точки зрения и преобладавших тогда политических взглядов, считавшихся непреложными истинами, действительными для всех времен. С тех пор была поставлена под сомнение чистота политических убеждений декабристов по отношению к крестьянскому вопросу. Было высказано сожаление о том, что в этом вопросе декабристы оказались непоследовательными и даже неискренними, под влиянием своих классовых и материальных интересов. Им было поставлено в вину, что, ратуя за освобождение крестьян, они сами этого не сделали, а когда в редких случаях решались отпустить своих крепостных на волю, то не хотели наделить их землей и тем принести в жертву своим убеждениям свои материальные интересы. Мало того, создалось мнение, что декабристы, кроме Пестеля, в своих предположениях о крестьянской реформе стояли вообще за освобождение без земельного надела. Выходит так, что они желали лишь уничтожить зависимость крестьян от господина, оставляя землю помещикам. В лучшем случае историки, как это делает В. И. Семевский, призывали не произносить над декабристами суда, не принимая во внимание степень культурного развития общества того времени.

Такие суждения, несмотря на их доброжелательный оттенок, представляют собой все же несправедливый приговор, смягченный лишь признанием, что подсудимые заслуживают снисхождения. Между тем, если внимательно изучить историю крестьянского вопроса, начиная с царствования Екатерины II до эмансипации 1861 года, приходится признать, что приговор общественного мнения над декабристами был вынесен весьма не основательно и что они заслуживают не только снисхождение, но и полное оправдание.

Прежде всего такое изучение показывает, что во времена декабристов и в предшествовавшую им эпоху вопрос этот распадался на два: вопрос об освобождении крестьян от власти господина, т. е. рабства, и наделение освобожденных землей. Подход к первому из них был чисто морально-гуманный, второй же – рассматривался либо в плане государственном, либо с точки зрения твердо установленного тогда принципа о неприкосновенности частной собственности. Лишь позднее эти вопросы слились в один и приобрели политический характер. Неприятие этого обстоятельства во внимание может привести к совершенно парадоксальным заключениям, хотя бы, например, к тому, что русская императорская власть держалась в крестьянском вопросе более передовых взглядов, чем «революционеры»-декабристы. Наконец, внимательное изучение вопроса обнаруживает, что утверждение о нежелании декабристов (кроме Пестеля) наделить крестьян землей является просто неверным.

Мысль об освобождении крестьян от крепостной зависимости созрела у русского общества постепенно. Ей долгое время предшествовало лишь сострадательное отношение к тяжелым сторонам их положения и желание облегчить их участь. Уже Петр I, обратив внимание на тягости крестьянского существования, издал указ о взятии в опеку имений помещиков-тиранов и высказал пожелание о невмешательстве владельцев в браки крестьян. После Петра I и до конца царствования Елизаветы вопрос о крестьянах заглох, а указ Петра остался мертвой буквой. Для того чтобы интерес к ним зародился в русском обществе, надо было, чтобы у него, впервые в русской истории, проснулось самосознание и появилось стремление к образованию идеалистического миросозерцания. Произошло это в последние годы царствования Елизаветы. Особые условия образования этого миросозерцания и его характерные черты оказали столь значительное влияние на отношение русского общества к крестьянскому вопросу, что на них следует остановиться подробнее.

Именно в последние годы царствования императрицы Елизаветы в наиболее культурных слоях русского общества замечается реакция на реализм Петровской эпохи и зарождение неясных идеалистических исканий. Проявляется стремление к оправданию и укреплению прежнего религиозно-нравственного идеализма на новых началах просвещенного разума, пришедшего на смену церковному авторитету. Начавшие тогда выходить первые русские журналы свидетельствуют о нравоучительных тенденциях русской молодежи. Так, в журнале «Полезное увеселение», издававшемся молодыми студентами Московского университета, мы видим попытки к выработке известного общественного миросозерцания. «Мир есть тлен и суета, – пишут юные сотрудники, – нетленна лишь добродетель, которая заключается в любви к ближнему, к другу; любовь есть единственный способ борьбы с пороком, а цель жизни – истребление зла в мире и в обществе посредством подвигов любви». Такие тенденции не могли найти удовлетворения в безыскусственном религиозном идеализме Московской Руси. Приходилось искать примирение идеализма с новыми влияниями просветительной эпохи, нашедшей отзвук в реформированной России. Примирение это было найдено в увлечении религиозно-нравственным содержанием первых степеней масонства, тенденции которого близко подходили к тому, что писали в своем журнале молодые студенты.

Принято думать, что русское масонство, получившее свое начало при Елизавете Петровне и в особенности развившееся при Екатерине и в начале царствования Александра I, носило политический характер, подобный тому, который оно имело во Франции до и во время революции. Отсюда пошло мнение, что масонство всегда играло значительную роль в политике и что будто бы наибольшего своего расцвета оно достигало только тогда, когда совершенно отдавалось этой роли. Такое мнение, отчасти верное по отношению к французскому масонству, совершенно не соответствует понятию об английском, скандинавском и немецком масонстве. Последние никогда не ставили себе политических целей и тем паче не были ячейками заговора. Если их высшие градусы открывали посвященным некоторые истины, то три низшие служили нравственной подготовкой таковым. В Россию первое масонство пришло из Англии, затем оно стало скандинавским и, наконец, подверглось немецкому влиянию. Этим надолго определилось его направление. Л. Н. Толстой, никогда не бывший масоном, но посвятивший много времени изучению масонства в архивах Румянцевского музея, замечательно верно изобразил сущность русского масонства в словах Баздеева (Поздеева, известного масона начала XIX столетия), обращенных к Пьеру Безухову. Единственное, чего не отметил Л. Н. Толстой и что представляется важным при рассмотрении вопроса о влиянии масонства на образование русского миросозерцания, – это то, что для того, чтобы стать масоном, человек должен быть не только добрых нравов, но и свободным. Это правило восходит к далеким временам, и оно существовало задолго до появления французского просветительства и теории естественного права. Масонское понятие о свободе значительно шире политического; подразумевая, конечно, в первую очередь независимость от воли другого человека, масонская свобода есть, в то же время, свобода от всяких догматов, религиозных, политических и др. Вот почему она может быть достоянием только человека «добрых нравов».

Масонство, типа образовавшегося в России в XVIII веке, не будучи политическим и не представляя собой заговора, не нуждалось для своего проявления в каких-либо внешних действиях, его значение было во влиянии, которое оно оказывало на окружающую среду. Влияние это было прежде всего моральное и гуманное, дополненное масонским пониманием свободы. Значение этого влияния на образование русского миросозерцания до сих пор далеко не оценено по достоинству. Оно придало этому мировоззрению на долгое время совершенно особую окраску, создав русский национальный морализм, характерный для всех проявлений русской мысли. Особенно благоприятной стороной исходящих от масонства идей было то, что, не имея прямого политического характера, они воспринимались широкими кругами общества, начиная с императоров и кончая представителями средних классов. Уже при Елизавете Петровне самые культурные русские люди были масонами. К ним принадлежали А. П. Сумароков, князь Щербатов, Болтин, Федор Мамонов, П. С. Свистунов, граф Н. Н. Головин, графы З. и И. Чернышевы, Роман Воронцов (отец княгини Дашковой), князья Голицыны и Трубецкие. При Екатерине II в ряды масонства вступили и другие представители высшего общества, как, например, Лопухин, шталмейстер Нарышкин, князь Александр Трубецкой и князь П. П. Репнин. Масоном был император Павел I и в его окружении граф Н. И. Панин и его брат Петр, князь Н. В. Репнин и князь Ал. Бор. Куракин. Масонами, или мартинистами, были П. А. Чаадаев, А. М. Кутузов и Н. И. Новиков. Наконец, при Александре I, в эпоху возрождения русского масонства, к нему примкнули многие из тех, кто впоследствии стали декабристами. Среди них были и П. И. Пестель, и князь С. П. Трубецкой.

Морализм складывающегося миросозерцания русского общества прежде всего столкнулся с крестьянским вопросом и предопределил характер отношения к нему. В этом вопросе особенно оскорбляло новую этико-религиозную психологию общества рабское состояние крестьян, вещное право на них помещиков и полное бесправие крестьян по отношению к последним. Вот почему с тех пор, как вопрос этот обращает на себя внимание общества и власти, он ставится сначала не как вопрос о даровании крестьянам полной свободы, т. е. о раскрепощении не только от власти помещиков, но и от земли, на коей они работают, а лишь об облегчении их рабского состояния. Во времена Екатерины II, под влиянием просветительства и развивающегося гуманизма, вопрос об облегчении участи крестьян приобретает широкий и реальный характер. Именно в это время впервые проявляется стремление прекратить «скотское» положение крестьян и обращается внимание на позорное явление торговли людьми оптом и в розницу. Уже в 1763 году граф П. И. Панин подает совет запретить торговлю рекрутами и дозволять продажу крестьян только целыми семьями, а также определить нормальные размеры их повинностей. Сама Екатерина в своем «Наказе» высказывает мысль о даровании крестьянам права собственности на движимое имущество и о разборе их жалоб на помещиков странствующими судьями. Там же она высказывается за необходимость «предписать помещикам законом, чтобы они с большим рассмотрением располагали свои поборы» и, наконец, напоминает об указанном выше законе Петра I и его пожелании. Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву», в главе «Медное», яркими красками и с возмущением описывает продажу с молотка в розницу крестьянской семьи. Далее он говорит о том, что грядущая опасность народного возмущения может быть устранена только облегчением участи крестьян, находящихся в рабстве. В своем проекте Радищев, в числе других мер, ставит в первую очередь разделение сельского рабства и рабства домашнего (дворовых). «Сие последнее, – говорит он, – уничтожается прежде всего». Лишь после перечисления всех предлагаемых им мер он говорит: «засим следует совершенное уничтожение рабства».

Даже Павел I не забыл о крестьянах и повелел ограничить барщину тремя днями в неделю. Если Екатерина II и Павел I, хоть и безуспешно, все же думали о судьбе крестьян, то, разумеется, Александр I в первую, либеральную половину своего царствования не мог не обратить особого внимания на этот вопрос. 5 июня 1801 года генерал-прокурор Беклешов внес, по повелению государя, в Государственный совет записку, в которой указывалось, что «доныне с людьми как вещественной собственностью поступается и ими торг и продажа даже публично производится», и предлагалось запретить продажу крестьян без земли. Предложение это не встретило сочувствия в Государственном совете и не возымело силы. Единственным достижением Александра I в первую половину его царствования был закон 20 февраля 1803 года о «состоянии вольных хлебопашцев», в силу которого помещикам разрешалось отпускать своих крестьян на волю целыми обществами с обязательным их наделением земельными участками. Особое значение этого закона было в том, что освобождение без земли стало невозможным. Но даже в 1818 году Александр I возвращается к своей мысли об улучшении участи крестьян и поручает Аракчееву составить соответствующий законопроект. Надо признаться, что Аракчеев хорошо справился с порученной ему задачей в том отношении, что понял главную мысль государя об упразднении личной зависимости крестьян от помещиков и, вместе с тем, придал своему проекту практическую осуществимость. Предложение его сводилось к тому, чтобы, ежегодно, из государственных средств, поступало в казну пять миллионов рублей на выкуп у помещиков их крепостных, с наделом по две десятины на ревизскую душу. И этот проект из-за народных волнений за границей не получил осуществления. Сперанский в своих трудах по общим реформам посвятил крестьянскому вопросу две работы: записку 1802 года и законопроект 1809 года. Обе эти работы имеют целью уничтожение «гражданского рабства». В записке предлагается разделить эту реформу на две эпохи: в первой должны быть определены повинности крестьян в пользу помещиков и учреждена «некоторая расправа» (суд) для разбора дел между крепостными и их господином; крестьяне должны были из «личной крепости» помещика перейти в «крепость земле» и стать только «приписанными». Подушная подать должна была быть переложена на землю, и в купчих крепостях на имения должно было обозначаться не число душ, а количество земли. Одновременно должно было быть запрещено обращение крестьян в дворовые. Во второй эпохе, «которая не могла быть близкой», предполагалось возвратить крестьянам древнее право перехода от одного помещика к другому и тем самым «совершить уже и конечное их искупление». В законопроекте 1809 года Сперанский высказывается за принятие действительных мер к уничтожению гражданского рабства. Между прочим предлагается «лишить помещиков права наказывать крепостных без суда и отдавать в солдаты по закону, а не по воле господина и, вообще, управление населенными имениями не иначе, как по закону». Как видно, Сперанский в своих предположениях тоже руководствовался морально-правовыми побуждениями.

В 1824 году, за год до своей смерти, Александр I сказал Л. Ф. Лубановскому: «Славы России довольно: больше не нужно; ошибется, кто больше пожелает, но когда подумаешь, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце как десятипудовая гиря. От этого устаю». Эти слова показывают, что он болел морально крестьянским вопросом. Болел им и Николай I, после неудачных попыток к его разрешению ограничившийся «партизанской войной» с ним и подготовлением его для наследника – Александра II.

Декабристы были детьми своего времени. Мысли и чувства их созвучны эпохе. Устав Союза спасения весь проникнут морализмом. Сущность этого Союза заключается в борьбе со всяческим злом и неправдой в русской жизни, среди которых первым декабристы считали крепостное право. Из показаний Пестеля видно, что недолгое время освобождение крестьян было единственной целью общества, но не было понимания того, как именно следует осуществить эту реформу. И. Д. Якушкин в своих записках говорит, что в 1816 году, желая освободить своих крестьян, он «в это время не очень понимал ни как это можно устроить, ни того, что из этого выйдет, однако, имея полное убеждение, что крепостное состояние – мерзость, был проникнут чувством прямой обязанности освободить людей» от него «зависящих». Зная о либеральных настроениях Александра I и об его намерениях, имеющих те же цели, что и они, зная также о проектах Беклешова и Сперанского, члены Союза спасения думали, что им удастся путем распространения идеи освобождения и ее пользы «пригласить большую часть дворянства подать просьбу о том государю». Устав Союза благоденствия, имевший своим основанием устав немецкого Jugend Bund, хотя и не включал в себе параграфов, по которым члены его обязывались бы освободить от «подданнических отношений» своих крестьян и посредством полюбовного соглашения относительно работ обратить их условное владение землей в свободную собственность, по возможности совершенно достаточную для пропитания трудолюбивого семейства, принуждал, однако, участников Союза «истреблять продажу крепостных в рекруты и вообще отклоняться от продажи их по одиночке». Лишь убедившись в том, что им не удастся склонить дворянство к ходатайству перед властью об уничтожении крепостного права, члены Союза благоденствия решаются на самостоятельные выступления перед ней. В тот самый 1818 год, когда Александр I поручает Аракчееву составление проекта освобождения, А. Н. Муравьев подает государю записку, заключающую в себе горячий протест против крепостного права, как явления противного христианской морали, но не указывающую практических мер для его уничтожения. Ввиду ли этого недостатка записки или из убеждения, что инициатива освобождения может исходить только от верховной власти, А. Н. Муравьев удостаивается весьма нелестного отзыва императора с указанием, что он вмешивается не в свое дело. Подтверждением тому, что Александр I не хотел отдавать инициативу освобождения своим подданным, служит то, что в следующем, 1819 году петербургский военный губернатор граф Милорадович по повелению государя поручает Н. И. Тургеневу составить такую же записку. Выполняя это поручение, Н. И. Тургенев делает много полезных предложений для ограничения крепостного права, которые принимаются весьма благосклонно, но не имеют никаких последствий. Наконец в 1820 году тем же Н. И. Тургеневым делается попытка устройства общества с целью «изыскания способов улучшения состояния крестьян и к постепенному освобождению от рабства как их, так и дворовых людей, принадлежащих помещикам, вступающим в это общество». Набросок Н. И. Тургенева о целях общества и предлагаемых им мерах свидетельствует о большом шаге вперед, сделанном декабристами на пути разрешения крестьянского вопроса. Теперь они уже не ограничиваются стремлением к прекращению «скотского» состояния крепостных, но ищут правового и экономического их устроения. Тургенев предлагал даровать помещикам и крестьянам право заключать арендные договоры на землю – «добровольные условия на долгое время, даже Erbpaeht (наследственная аренда) с тем, чтобы крестьяне могли отказаться от контракта, а помещикам это не дозволялось». Н. И. Тургенев полагал, что плату за аренду будет возможно вносить «натурой», т. е. днями работы, число которых должно быть установлено законом. Одновременно надо было дать право «перехода» от одного помещика к другому. По предложению И. Д. Якушкина, дома и огороды крестьян должны были перейти безвозмездно в их собственность, а отказ от своих пажитей (пахотной и луговой земли) давал им право жить в своих домах, не будучи ничем обязанными помещикам. Что касается дворовых, то их предлагалось отпустить на волю немедленно, испросив у правительства «некоторые установления, по коим вольноотпущенные составляли особый класс, чтобы свобода не обратилась в притеснение». Опять-таки, вероятно, по соображениям об исключительном праве верховной власти на инициативу в крестьянском вопросе, Александр I признал учреждение общества ненужным, но выразил желание, чтобы каждый, подписавший заявление о нем, поработал отдельно и представил свой проект в министерство внутренних дел. Проект основания общества был последней попыткой добиться достижения цели при существующем государственном строе. Оставался один путь – добившись политической свободы, уничтожить и крепостное право.

Вступление декабристов на путь революции совпадает с прекращением в 1821 году деятельности Союза благоденствия и образования двух тайных обществ – Северного и Южного, из которых каждое пойдет по собственному пути до декабрьского восстания, когда члены их встретятся перед Следственной комиссией и разделят общую участь. И в том и в другом обществе начинается составление проектов конституций, включающих в себя постановления по крестьянскому вопросу. В этих проектах моральный элемент, оставаясь основой планов освобождения, уступает первое место правовым и экономическим соображениям. Главным вопросом становится наделение освобожденных крестьян землей. Член Северного общества Н. М. Муравьев в своих двух проектах, составленных при сотрудничестве других членов общества, пишет: «крепостное состояние и рабство отменяются», но освобождение совершается без земли; «земли помещиков остаются за ними». Во втором проекте под влиянием И. Д. Якушкина и Тургенева добавлено, что «дома крестьян с огородами, земледельческими орудиями и принадлежащим крестьянам скотом признаются их собственностью (безвозмездно)». Проект об освобождении крестьян без наделения их землей не был одобрен всеми членами общества; так, И. И. Пущин написал на полях проекта: «ежели огороды, то земля». Наконец Н. И. Муравьев делает еще шаг вперед и в изложении проекта конституции, сделанном по требованию Следственной комиссии, добавляет, что крестьяне получают при освобождении для «оседлости» 2 десятины земли на каждый двор[34] и право приобретать землю в потомственное владение. Однако, по свидетельству Завалишина, большинство членов Северного общества стояло за освобождение крестьян с землей, с выкупом ее не ими, а казной.

Что касается проекта Южного общества, то он составлен не всеми членами Общества, но исключительно его руководителем П. И. Пестелем. Не осталось никаких следов сотрудничества других членов при составлении этого проекта. «Русская правда» передает взгляды П. И. Пестеля, создавшиеся под влиянием французских мыслителей и политиков и не имеют того специфического русского морализма, о котором упоминалось выше. К сожалению, часть «Русской правды», касающаяся освобождения крестьян, осталась незаконченной и не вполне разработанной, а потому отдельные сохранившиеся записки, относящиеся к этому вопросу, содержат неясности и противоречия в подробностях. Недостатком их является чрезвычайная сложность предполагаемых планов. Ввиду этого приходится ограничиться пояснением главных мыслей П. И. Пестеля и только поверхностно коснуться сложной структуры их осуществления.

Прежде всего надо указать на общее положение П. И. Пестеля, утверждающего за «каждым гражданином право на известный земельный участок для его обработки». Государство обязано предоставить гражданам не только политические и гражданские, но и материальные права в размере, необходимом для пропитания каждого. Право пользования участком земельным из государственного фонда составляет часть политических прав граждан. Отсюда явствует, что П. И. Пестель не допускает возможности освобождения крестьян без земли. В дальнейших его заметках это положение вполне подтверждается. В своих рассуждениях он исходит из двух друг другу противоречащих теорий. Первая говорит о том, что «человек находится на земле, только на земле может жить и только от земли же может получить пропитание», «земля есть общая собственность всего рода человеческого, а не частных лиц, и потому не может быть разделена между несколькими только людьми за исключением прочих». Вторая теория утверждает, что труд есть источник собственности, и принимает в расчет также и значение капитала для земледелия: землевладелец согласится вложить свой капитал в обработку земли только в том случае, если будет иметь полную уверенность в прочном обладании земельной собственностью. Полагая, что обе теории являются крайностями, П. И. Пестель видит возможность их примирения, исходя из основных положений «Русской правды», которыми он советует руководствоваться. По его мнению, «земля есть собственность всего рода человеческого, и никто не должен от сего обладания ни прямым, ни косвенным образом быть исключен». Понятие о частной собственности возникает вместе с образованием государства. Охранение собственности является священной обязанностью правительства, но признание последнего положения отнюдь не должно вести к нарушению законов природы и законов божественных, ибо «они поставлены от Бога и природы и суть неизменны, между тем как политические постановления людей часто меняются». Основываясь на этом, П. И. Пестель находит средний выход. Сначала дать людям необходимое для жизни, а на втором месте следует поставить «приобретение изобилия; на первое имеет право всякий человек, на второе – только тот, который успеет сделать приобретение». Найдя таким образом средний выход, П. И. Пестель полагает, что государство должно обеспечить каждому гражданину землю в размере, необходимом для его существования – следовательно, в государстве должны быть общественные земли, но может быть и частная земельная собственность. Однако общие интересы должны стоять на первом месте, и частные собственники должны поступаться своим правом в том случае, если оно нарушает законы естественные, по которым необходимо каждому человеку предоставить участие во владении землей.

Как известно, П. И. Пестель в основу государственного устройства России полагал волость. Эта же волость служит основой земельного преобразования. По его предположению, в каждой волости земли делятся на две равные части: на общественные волостные земли и частную поземельную собственность или казенную в волостях, составленных из селений государственных крестьян. Волостная земля принадлежит всему волостному обществу и составляет его неприкосновенную собственность. Остальная часть принадлежит частным лицам или казне. Последние земли предназначаются «к доставлению изобилия». Волостная земля дает пропитание тем, кто не имеет других средств жизни. На вопрос о том, как составляется волостной земельный фонд, можно найти лишь приблизительный ответ в «Русской правде», где говорится о различных разделах крестьян, и в одной заметке, находящейся среди неразработанной ее части. Однако основным тезисом П. И. Пестеля является то, что освобождение крестьян не должно лишить помещиков их доходов от поместий. Это значит, что при широкой экспроприации помещичьих земель государством для составления волостных земельных фондов от него потребовалась бы значительная затрата денежных средств. Как бы то ни было, но совершенно ясно, что, по мысли П. И. Пестеля, освобождение крестьян должно было произойти с наделением их землей и что крестьяне должны были слиться с остальным составом российского гражданства.

Приведенное выше, как говорится на судебном языке, «изложение дела» показывает, какая эволюция произошла в мыслях декабристов по крестьянскому вопросу за пять лет, протекших со дня образования Союза спасения в 1816 году до создания Северного и Южного обществ в 1821 году. За эти пять лет из прекраснодушных молодых людей, мечтавших склонить либерального императора и дворянство путем уговора к облегчению участи крестьян и упразднить их рабское состояние мерами, в коих они сами себе ясно не отдавали отчета, декабристы становятся революционерами, замышляющими свержение существующего строя и цареубийство. В составленных ими проектах конституций уже говорится о правовом и экономическом устроении крестьян, а не только о даровании им человеческих условий жизни. Возможность такой быстрой эволюции тем более удивительна, что в окружавшем их обществе они не могли найти в ту пору широкого сочувствия. Как всегда, после всяких больших потрясений, усталое общество искало покоя, а потрясений было более чем достаточно. Одиннадцать лет Россия вела ожесточенную борьбу с Наполеоном и испытала на себе все ужасы 1812 года. Не могли не влиять на общество и примеры недавней по тому времени Французской революции, утопившей Францию в крови и закончившейся моральным разложением французского общества, от которого ее спасла диктатура Наполеона ценой нового уже общеевропейского кровопролития и грабежа. Кроме того, всем еще были памятны ужасы Пугачевского бунта, о котором Пушкин, правда значительно позже, устами Гринева сказал: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный». Не только лично заинтересованное дворянство было против освобождения крестьян, против него были и некоторые просвещенные представители общества, как Н. М. Карамзин, Державин и др. Так, в своей знаменитой записке «О старой и новой России», в которой особо почетное место занимает крестьянский вопрос, Карамзин высказывает убеждение, что «крестьяне холопского происхождения, следовательно, составляют собственность их господ, хотя вообще трудно разобрать происхождение крепостного класса. Во всяком случае, крестьяне никогда не имели прав на землю. Освобождение крестьян опасно и в финансовом отношении: без помощи помещиков трудно собрать подушную подать». Карамзин ставит вопрос: «Что значит освобождение у нас крестьян?» По его мнению, оно означает: «Дать им волю жить где угодно, отнять у господ всю власть над ними, подчинить их одной власти правительства». Эта мысль страшит Карамзина по своим последствиям. Он боится, что, уйдя из-под полицейского надзора помещиков, крестьяне станут пьянствовать и развратничать. Конечно, такие крепостнические высказывания не могли влиять на взгляды декабристов, но и среди самых передовых и либеральных представителей общества слышались голоса против освобождения. Так, в собраниях неофициального кружка ближайших друзей Александра I в 1801–1803 годах против освободительных предложений князя Чарторыйского, Кочубея и графа Строганова высказались Новосильцев и Мордвинов. Как это ни может показаться невероятным, но против эмансипации был и республиканец Лагарп, бывший воспитатель Александра I.

Только приняв во внимание все вышесказанное, можно без предвзятого мнения сделать заключение об эволюции взглядов декабристов, плывших против течения как в своих политических предположениях, так и в вопросе об упразднении крепостного права. При таких условиях вряд ли будет справедливо упрекать их в консерватизме.

Как было сказано в начале этой статьи, конкретное обвинение, обращенное к декабристам, заключается в том, что они сами не освободили своих крестьян, а если стремились это сделать, то не хотели поступиться своим правом на землю. Первое обвинение отпадает уже потому, что по молодости лет большинство декабристов лично не владело населенными имениями и дворовыми и фактически никаких крестьян освободить не могло. Исключения составляют Якушкин, Лунин и Трубецкой, желавшие освободить своих крестьян (Лунин по завещанию) с безвозмездным предоставлением им в полную собственность лишь их дворов, скотины и сельскохозяйственных орудий. Следовательно, остается только второе обвинение в недостатке прогрессивности и искренности. Но тут возникает вопрос, насколько в наше время можно утверждать, что свобода невозможна без собственности и насколько такое утверждение может считаться прогрессивным? Или, наоборот, можно ли сейчас говорить о том, что дарование людям свободы без предоставления им собственности является показателем консерватизма? Отвечая на эти вопросы утвердительно, надо признать, что Александр I, запретивший указом 1807 года освобождение крестьян без земли, поступил прогрессивно, хотя разрешил это остзейским помещикам. В том же порядке рассуждения надо причислить к прогрессивным предложениям и проект Аракчеева 1818 года. Однако ни то, ни другое не заслуживают одобрения ни историков, ни общественного мнения, столь строго обличающих декабристов. Но и это обвинение отпадает само собой, т. к. и Северное и Южное общества в своих конституционных проектах пришли к решению о наделении крестьян землей. Казалось бы, что мы стоим перед неразрешимым противоречием. В действительности его нет, т. к. вопрос ставится в неверной плоскости. Дело не в прогрессивности или консерватизме, а в государственной целесообразности и возможности. Само собой разумеется, что в начале прошлого столетия русская власть не желала обезземеления крестьян вовсе не из-за прогрессивных настроений, а просто из соображений полицейских и финансовых. Ей нужна была оседлость крестьян, плативших ей подушную подать. Упраздняя власть помещиков, отвечавших за ее поступление, она была принуждена привязать крестьян к земле и тем самым дать им имущественную возможность ее уплачивать. Как ни серьезно относились декабристы к своим проектам, у них на первом плане стояло другое соображение – какими угодно путями добиться крестьянской свободы. Идя на безвозмездное прекращение своих прав на крестьян, они не считали себя обязанными безвозмездно же отказаться от своих прав на землю. Как мы видим, даже Пестель, которого историки и общественное мнение выделяют из общей массы декабристов, стоит за то, что предоставленная крестьянам помещичья земля должна быть выкуплена государством. Именно в этом заключалась главная трудность. Правительство не могло это сделать при тогдашнем положении государственных финансов. Иллюстрацией этому служит разговор И. Д. Якушкина с Левашевым при допросе. Когда Якушкин указал, что правительство может выкупить крестьян у помещиков, Левашев воскликнул: «Это невозможно! Вы сами знаете, как русское правительство скудно деньгами!» Сказанное Левашевым было верно. Вследствие Наполеоновских войн и отсутствия правильного финансового управления, все бюджеты России были дефицитны, и к концу управления министерством Гурьевым в 1823 году государственный долг дошел до огромной по тому времени суммы в 1343,5 млн рублей, крепостные же люди составляли 45 % населения, около 22,5 млн душ.

Переходя к рассуждению о том, были ли декабристы искренними и последовательными, не высказываясь сразу за наделение крестьян землей, надо прежде всего отметить, что в их время таковое не считалось признаком прогрессивного мышления. Лучше всего это видно из того, что Якушкин пишет в своих воспоминаниях, написанных в пятидесятых годах XIX столетия: «Благомыслящие люди, или, как называли их, либералы того времени, более всего желали уничтожения крепостного состояния и, при европейском своем воззрении на этот предмет, были уверены, что человек, никому лично не принадлежащий, уже свободен, хотя и не имеет никакой собственности. Ужасное положение пролетариев в Европе тогда еще не развилось в таком огромном размере, как теперь, и потому впоследствии возникшие вопросы по этому предмету тогда не тревожили даже самых образованных и благонамеренных людей». Говоря о своем разговоре с директором департамента Джунковским по вопросу о предполагаемом им освобождении своих крестьян без земли, И. Д. Якушкин пишет, что «Джунковский бывал за границей, имел воззрения человека европейского, и потому освобождение крестьян, которым не предоставлялось земли, нисколько его не возмущало». Если в течение всего XIX века и начала XX века все европейское ставилось в пример всему русскому как более передовое, то тем паче это должно было иметь место тогда, когда жили и действовали декабристы. Можно только поставить вопрос, почему тогда в Европе освобождение крестьян без земли не считалось зазорным? Ответом на это служит то, что вопрос о свободе человека, как было уже сказано, не ставился там в зависимость от владения им собственностью и что последняя почиталась священной. Декабристы, как известно, в своих предположениях руководились примерами Запада, поэтому очень важно установить, чему они могли научиться от него в отношении освобождения крестьян с землей. Разумеется, самой передовой страной в это время считалась Франция, недавно совершившая самую глубокую революцию. И вот оказывается, что Национальное собрание в декрете от 4 августа 1789 года, совершенно упразднив феодальный режим, сделало, однако, при этом разграничение между двумя его категориями: правами, вытекающими из власти одного лица над другим, и такими правами, которые связаны были с владением землей. Первые права отменялись безвозмездно, вторые же подлежали выкупу. Придать, однако, этому выкупу коллективный и обязательный характер Национальное собрание не решилось ввиду затруднительного положения французских финансов. Закончено дело освобождения было лишь в 1793 году, когда декретом от 17 июня были отменены без вознаграждения все феодальные и чиновные права и предписано было сжечь все долговые обязательства. Это, впрочем, не означало, что крестьяне получили в собственность конфискованные у помещиков земли, ставшие национальными имуществами. Эти земли продавались разжившимся на революции спекулянтам для пополнения оскудевшей казны. Что касается Англии, то в ней освобождение крестьян фактически произошло гораздо раньше, еще в Средние века, путем обезземеления их. Процесс этот был долгий и сложный, но главную роль в нем сыграли чума и развитие овцеводства. Только в Пруссии, после разгрома ее Наполеоном, указом 9 октября 1807 года крепостное право было отменено, но лишь по закону 1816 года помещики потеряли право верховной собственности на землю крестьян, на барщину и повинности. В герцогстве Варшавском конституцией, данной Наполеоном 22 июля 1807 года, крепостное право было упразднено, но в ней ничего не говорилось о поземельных отношениях; декретом же 21 декабря того же года они были определены не в пользу крестьян. Такое решение вопроса имело место, несмотря на письмо Косцюшко к Фуше от 22 января 1807 года, в котором он ставил одним из условий своего приезда в Польшу для содействия Наполеону освобождение крестьян с предоставлением им в собственность земли, находившейся тогда в их владении.

Сказанного достаточно, чтобы совершенно оправдать декабристов от возводимых на них обвинений. Они могут выйти из суда истории не осужденными, с признанием за ними смягчающих вину обстоятельств, а с незапятнанными именами чистых и честных людей, пожертвовавших всем для блага своего народа. Единственное, в чем можно упрекнуть их, – это недостаток государственного реализма, но этот упрек может быть обращен и к их обвинителям. Для устойчивости какого угодно государственного строя в России необходима прочная его основа в лице наиболее многочисленного ее класса – крестьян. Но прочность этой основы возможна только при владении крестьянами землей на правах полной собственности. Сейчас эта мысль может звучать «консервативной», но какое это имеет значение пред лицом того, к чему пришла Россия? Правы были крестьяне И. Д. Якушкина, когда они, отказываясь от свободы без земли, сказали ему: «Ну, батюшка, оставайся все по-старому: мы ваши, а земля наша».