Сразу хочу предупредить, что в этом небольшом обзоре намечены лишь некие тенденции развития образа индустриального Петербурга в русской поэзии. То есть скорее поставлены вопросы, чем даны ответы.

В прозе, особенно пред- и послереволюционной, можно найти немало интересных примеров описания индустриального Петербурга – Ленинграда. А вот в поэзии нашему промышленному городу повезло гораздо меньше. Долгое время поэты не замечали, что в Петербурге, наряду с дворцами и хижинами, трактирами и доходными домами, существуют мануфактуры, фабрики и заводы. Характерный пример – описание петербургского утра у Пушкина в «Евгении Онегине». Вы, конечно, помните:

Просыпается город, к небу поднимается дым труб (не фабричных, заметьте), «немец аккуратный» начинает торговать свежевыпеченным хлебом… А ведь во времена Пушкина под самыми окнами Зимнего дворца ещё существовали Адмиралтейские верфи, и дым от их труб, наверное, трудно было не заметить, а грохот молота – не услышать. Но долго ещё фабрики и заводы не становились темой поэзии. Хотя сама тема созидательного труда связана и с личностью Петра Великого, и с историей возникновения Петербурга. Пожалуй, из всех видов производственных процессов поэты замечали лишь строительство города и корабля. Вот Антиох Кантемир:

Чуть ли не первый в нашей поэзии упомянул завод и рабочего… признанный графоман граф Хвостов. В своем подробном и так осмеянном Пушкиным стихотворении, посвященном страшному петербургскому наводнению 1824 года, он описывает восстановление города, и в том числе:

То есть граф Хвостов всё-таки заметил, что в городе есть какие-то мастерские, где трудятся «потомки Вулкана» – кузнецы. Но открытие графа влияния на русскую поэзию не оказало. По-прежнему она игнорировала Петербург индустриальный. Были, конечно, отдельные прорывы. Так, Фёдор Глинка, описывая в 1825 году путешествие на пароходе, воспользовался таким сравнением:

Вы, наверно, заметили, что здесь Господь Бог сравнивается с промышленником Чарльзом Бердом.

Честь ввести в русскую поэзию первый развернутый пейзаж Петербурга индустриального, пожалуй, принадлежит Николаю Алексеевичу Некрасову. В его знаменитом стихотворении «О погоде» есть такие строки:

Согласитесь, что это очень точное описание. И вот на долгие годы дымящие фабричные трубы становятся чуть ли не единственной приметой индустриального Петербурга, которую замечают поэты.

У Льва Мея это простая констатация:

Правда, «пар от машины» – это пар от паровоза, новая чёрточка в облике Петербурга.

У Вильгельма Зоргенфрея, Василия Князева, Георгия Ива́нова трубы, дым, фабричные гудки – приметы города, в большинстве случаев нарушающие гармонию белой ночи или зимнего утра. Так, у Зоргенфрея:

А элегические строки Михаила Кузмина посвящены умиранию, исчезновению «дворянских гнезд». Промышленная революция в России разоряла их, заставляла продавать земельные участки под застройку. Так рядом с дворцами, беседками и гротами появлялись краснокирпичные заводские корпуса и дымящие трубы. Старинные парки вырубались, на месте идиллического сельского пейзажа возникал пейзаж индустриальный.

А вот Владимир Княжнин, рисуя портрет Фонтанки с её гранитными изгибами, Аничковым мостом и замком павловских времен, уже не может обойтись без упоминания эллингов:

То есть приметами городского поэтического пейзажа стали не только абстрактные «трубы и стены», но и конкретные эллинги в конкретном месте (устье Фонтанки). И без производственных зданий городской пейзаж оказывался неполным.

Постепенно поэты начали замечать не только фабричные трубы, но и тех, чьим трудом эти трубы дымят.

Алексей Иванов-Классик, описывая петербургскую осень, упомянул характерную для Петербурга деталь: сезонных рабочих, приезжавших на заработки летом и разъезжавшихся по своим деревням к осени.

Развёрнутую картину заводской жизни и рабочего предместья рисует нам Спиридон Дрожжин. Конечно, это пока обобщенный образ столичной окраины, но уже с некоторыми конкретными деталями:

Не Бог весть какие стихи, прямо скажем, но кое-что в них можно разглядеть и прибавить к облику индустриального Петербурга. Рабочий пришёл в столицу на заработки. Он уже не сезонник, он живёт (вернее, ночует), скорей всего, в убогой казарме, куда он должен проходить ощупью, в темноте, по скользкой лестнице. Семья осталась в деревне. Он мечтает вернуться к ним, труд на фабрике ему ненавистен, но надо кормить семью, а в деревне это невозможно.

Индустриальный Петербург остаётся (а ведь это уже самый конец XIX-го и начало XX века) городом подневольного труда, тех же самых ещё «некрасовских» труб, дымов и красных стен, убожества и человеческого горя. И конечно, мы не можем обойти здесь блоковскую «Фабрику». Точно так же, как и Блок не смог обойти эту тему. Знаменитое «В соседнем доме окна жолты…» – это, наверно, квинтэссенция отношений Поэта и рабочего Города.

Петербург промышленный враждебен столице, он существует отдельно, хотя и рядом. Но вот в поэме Алексея Лозины-Лозинского индустриальный пейзаж наконец становится неотъемлемой частью столичной панорамы.

Подводя некие итоги отношения дореволюционной русской поэзии к индустриальному Петербургу, можно отметить, что она прошла путь от полного игнорирования этой части городского пейзажа к признанию единства города дворцов и города заводов. Естественно было бы ожидать, что послереволюционные поэты отдадут должное этой теме, и Петроград, а затем и Ленинград промышленный прозвучат в стихах по-новому. Сначала, казалось, так и было. Борис Корнилов лихо расправляется с Медным Всадником, который «хотел заводов не понять», но «матрос у конской морды вырос и спутал поступь у коня»[81]. Всё это происходит под тревожные гудки фабрик Выборгской стороны. И, конечно, мы хорошо помним оптимистичный пейзаж рабочей Нарвской заставы в корниловской «Песне о встречном»:

Да и завод имени Марти радостно «флагами и светом»[83] приветствует поэта.

А вот для Николая Заболоцкого питерское рабочее предместье – это чёрные стены, гудки, грязь, нищета…

Поэту Вадиму Шефнеру удалось уйти от этого противопоставления. В стихотворении «Ожидание» он вспоминает довоенный город, где:

А в блокадном городе жизнь застыла, порт и вокзал молчат:

Возрождение жизни в городе – это возрождение порта и вокзала:

Но стихотворение Шефнера скорее исключение, чем правило. По-прежнему Петроград – Ленинград, и снова Петербург разделен на город, где:

и город закопчённых фабричных стен, клубов чёрного дыма и враждебной человеку промышленности. Как у Александра Кушнера:

Иногда заводы и фабрики становятся приметой места, но довольно безликой, как у Натальи Нутрихиной: «Дома и заводы свои вдоль Невы узнаем…»[88].

Приходится признать, что Петербург индустриальный отражен в нашей поэзии довольно скудно. И противостояние Петербурга великолепного и Петербурга рабочего продолжается и в стихах современных поэтов. Пожалуй, только Валентине Лелиной удалось (как и её предшественнику, Владимиру Княжнину в 1914 г.) естественно вписать в пейзаж Фонтанки старый кран и эллинги:

Но Валентине Лелиной и карты в руки – она работает в КГИОПе, и эти эллинги и цеха охраняет.

По большому счёту, отношение поэтов к индустриальному Петербургу – это вообще отношение большинства людей к индустриальному наследию. Что-то старое, закопчённое, вредное для здоровья, противостоящее человеку. И пока такое отношение не изменится, вряд ли поэзия обратится к промышленным пейзажам.

Возможно, конечно, что в нежелании поэтов замечать «иной Петербург» лежит общечеловеческое противопоставление «труда подневольного» и «беззаботных затей». Возможно, сыграла свою роль недоступность заводских территорий. Но признаем тот факт, что индустриальный Петербург остается своего рода «урочищем», и за высокий забор, огораживающий эти полузапретные места, решились заглянуть очень и очень немногие поэты.