Статья 131 Уголовного кодекса Российской Федерации. Изнасилование
Часть 4. Изнасилование потерпевшей, не достигшей четырнадцатилетнего возраста, – наказывается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до двадцати лет или без такового и с ограничением свободы на срок до двух лет.
Это дело не попало в заголовки. Не было камер, не было давки у дверей суда. Но простым оно не было – ни по сути, ни по ощущениям. Запутанное. Полное недосказанных и искаженных фактов.
На первый взгляд – обычное обвинение: совершеннолетний мужчина обвиняется в изнасиловании несовершеннолетней девушки. Классика. Один – уже взрослый, здоровый мужчина. Вторая – несовершеннолетняя школьница, подвергшаяся насилию. Что может быть неочевидного в виновности первого?
Внешняя безобидность не всегда отражает суть. А мотивы, что стоят за ней, порой далеки от закона.
Потерпевшая утверждает, что это было насилие, несколько ударов по лицу, половое сношение против ее воли. А мой подзащитный – что все было добровольно. Что она знала, на что идет. Что выглядела на восемнадцать, флиртовала и сама пришла к нему домой.
Так кто же играет по-грязному?
Взрослый мужчина, перешедший все допустимые границы? Или девочка, которая не простила, что вечер закончился не так, как ей хотелось? Судить не мне, но докопаться и защитить клиента – моя прерогатива.
Петра задержали спустя три года после их первой встречи. Отвезли в отдел, потом – в изолятор временного содержания, затем в СИЗО, где он был около полугода, пока шел судебный процесс.
Именно отсюда мы и начнем. С заседаний, где обвиняемый, потерпевшая и свидетели дают свои показания. Попробуем докопаться до истины и понять, в чем же заключается правда на сей раз?
Судебные дела, как правило, похожи друг на друга. Бумаги, статьи, лица, обремененные ожиданиями. Но есть заседания, где воздух становится гуще. Такой, как перед грозой.
Зал суда. Утро жаркого июльского четверга 2024 года. Дело – о преступлении против несовершеннолетней. Я уже на месте. Кофе в автомате – водянистый, но бодрит. Подсудимого доставили заранее. В зале только участники процесса. Ни журналистов, ни случайных слушателей. Только те, кто обязан быть. Прокурор листает дело. Потерпевшая с матерью переговариваются шепотом.
– Встать, суд идет!
– Спиридонов Андрей Юрьевич, вы признаете свою вину в совершении данного преступления?
Андрей выпрямляется, будто собирается с силами. Глядит куда-то мимо – сквозь стену, сквозь всех.
– Нет. Вину в изнасиловании не признаю. Признаю только факт полового сношения.
Судья сухо кивнула в сторону обвинения.
– Потерпевшая, встаньте.
Девочка встала медленно. А вернее уже даже женщина. В свои шестнадцать лет она выглядела на все двадцать пять.
– Назовите, пожалуйста, ваши фамилию, имя, отчество, дату рождения.
– Долматова Лилия Герасимовна, 2008 года рождения.
– Предупреждаю об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по статье 307 Уголовного кодекса Российской Федерации. Вы обязаны отвечать правдиво на все вопросы. Вам все понятно?
Она кивает, не поднимая головы. Ее пальцы по-прежнему сжаты в ладони матери.
– Да.
Судья слегка откидывается в кресле. Обвинитель переворачивает страницу в деле.
– Лилия, давайте начнем с самого начала. Где и как вы познакомились со Спиридоновым Андреем Юрьевичем?
– В Telegram… там есть такой бот «Дайвинчик». Ну, как чат-рулетка, только прямо в мессенджере. Люди там знакомятся. Он поставил лайк моей анкете и написал.
– Что было указано у него в анкете?
– Там было его имя, фотография и возраст стоял – 15 лет. А когда он мне написал первое сообщение, сразу сказал, что ему 20. Я даже подумала – это странно. Поэтому ему не отвечала поначалу.
– Вы сообщали ему свой возраст?
– Да. Почти сразу. Я написала, что мне 12. Он сказал, что я вовсе не выгляжу на такой возраст, начал шутить… присылал смайлики. Сказал, что я «взрослая не по годам».
– Как дальше развивалось ваше общение?
– Мы переписывались почти каждый день. Он писал – «как дела», «что делала», иногда шутил, спрашивал про школу. А потом стал говорить, что я ему нравлюсь… И предложил встретиться.
– Что вы ответили на его предложение?
– Сказала, что не могу. Что маленькая и мама не разрешит.
– Почему вы согласились на встречу?
– Он был… милый. Не грубил. Сказал, что просто погуляем. Тогда я подумала – ладно. Ничего плохого ведь не будет. Первая встреча прошла нормально. Мы просто гуляли, разговаривали.
– Как Спиридонов вел себя во время встречи? Было ли в его поведении что-либо необычное или вызывающее у вас тревогу?
– Все было спокойно. Он не приставал. Не говорил ничего странного. Мы общались про жизнь, еду, про то, куда хочется поехать следующим летом. Гуляли в парке, сходили в кино. Я не боялась. Было даже… Весело… Единственное, что меня смутило, он казался старше, чем на фото. С бородой, был в черной куртке, в рваных джинсах. Говорил медленно, улыбался.
– Хорошо. Расскажите, пожалуйста, о второй встрече. Кто первым предложил встретиться?
Лилия теребит край рукава, едва слышно говоря:
– Он написал мне где-то через неделю ближе к вечеру, что хочет приехать. Я ответила, что не стоит… Что у меня завтра учеба и мама будет волноваться, если меня долго не будет. А он написал: «Я уже еду. Скоро буду – жди у дома».
– Что вы сделали после?
– Я боялась, что он начнет звонить в домофон, а мама была дома. Он уже подъезжал, и я вышла на улицу. Предложил прогуляться, настаивал, что недолго. И я согласилась.
– Опишите, что произошло на второй встрече.
– Мы пошли в парк. Он зашел в магазин, купил себе банку – наверное, пиво. А мне дал другую, сказал – газировка с соком. Я сделала глоток – зажгло горло. Спросила, что это. Он засмеялся, сказал: «Ну чуть-чуть алкоголя». Я отказалась. Он не настаивал.
– Что было дальше?
– Мы гуляли вдоль реки. Он похвалил мою внешность. Потом сказал: «Пойдем ко мне? Посидим, фильм посмотрим». Я отказалась, надо уже было идти, было поздно. Он сказал, что ненадолго. «Просто на полчаса». Я… запуталась в тот момент. Не знала, как отказаться. Не хотела обидеть.
– Что было у него дома?
Тут Лилия переглянулась с матерью.
– Мы поднялись. Он ушел на кухню, принес прямоугольную стеклянную бутылку с голубой этикеткой и два стакана, наполненных льдом. Сел рядом. Очень близко. Налил мне – я сделала глоток и выплюнула. Сказала, что не хочу. Потом он включил телевизор, и мы смотрели «Никелодиум». Чуть позже он начал гладить меня по руке. Я спросила, что он делает. Он засмеялся, а потом резко толкнул в плечо. Я упала на спину. Он сел на ноги. Это было совсем не как обычно… Схватил мои руки, поднял над головой, держал их одной рукой. Другой начал снимать с меня одежду.
– Вы пытались сопротивляться?
– Да. Я кричала. Пыталась вырваться. Сказала: «Отпусти». Он ударил ладонью по щеке. Не сильно, но… я испугалась. Сказал: «Замолчи». Я замолчала. Это было лучше, чем получить еще раз.
– Что он делал дальше?
– Начал… вводить член. Я просила остановиться. Он не слушал. Я смотрела в потолок. Просто хотела, чтобы все закончилось.
– Что было после?
– Он отвернулся. Лег рядом. Я не шевелилась. Не могла уснуть до самого утра. Утром он еще спал. Я встала, оделась, тихо вышла. Бежала до остановки.
– Как вы себя чувствовали?
– Больно. В животе. И стыдно. Я… не знала, что делать. Боялась рассказать. Думала, что никто не поверит.
– Вы рассказывали о случившемся кому-нибудь?
– Подруге. На следующий день. Она позвонила, услышала, что я плачу. Спросила, что случилось, я сначала не хотела говорить, но потом рассказала.
– Почему не матери?
Яна молчит. По щеке – слеза. Тонкая, быстрая. Глаза красные, как и лицо.
– Он писал мне. Говорил, если расскажу – повесится. Я… испугалась. Я правда думала, что он может это сделать.
– Как узнали родители?
– Через 3 года после случившегося я познакомилась с другим парнем. Мы с ним встречаемся уже год. Недавно переписывалась с ним с маминого телефона, мой был в ремонте. Решила рассказать ему правду… о том, что тогда случилось, потому что не могла больше держать в себе. Забыла выйти из аккаунта, и мама увидела переписку. Вечером спросила. Но я заперлась в ванной и несколько часов там плакала.
– Во время того что произошло, он использовал средства контрацепции?
– Я… не знаю. Не помню. Все было быстро. Я вообще не понимала, что происходит.
В зале повисла тишина – будто все разом перестали дышать.
– Благодарю, – сказал обвинитель, что-то записывая. – Больше вопросов у меня нет.
Судья:
– Сторона защиты, вы можете приступить к допросу.
Я листаю бумаги. Необходимости в этом нет. Просто для паузы, чтобы дать потерпевшей почувствовать тишину.
– Лилия, вы сказали, что на вторую встречу не хотели идти, сомневались, боялись. Верно?
– Да…
– Но все-таки пошли?
– Он уже ехал… Я испугалась, что будет звонить в домофон и мама будет задавать вопросы…
– Опишите, пожалуйста, как вы были одеты.
– Платье. Красное, в цветочек. Летнее. Немного накрасилась.
– То есть вы сознательно надели платье, сделали макияж и вышли к человеку, которого, по вашим словам, боялись?
Молчание. Пауза.
– Я не… не думала об этом так. Просто хотела выглядеть нормально. Каждая девочка хочет хорошо выглядеть.
– Вы сказали, что боялись. Но при этом остались у него до утра. Почему не ушли сразу после того, что вы описываете как насилие?
– Я… не могла. Он лег рядом. Я боялась, что он не отпустит и снова начнет бить.
– Дверь в квартиру была заперта?
– Нет… вроде бы нет.
– То есть технически вы могли выйти?
– Я… не знала, что делать. Я лежала, не шевелясь. Мне казалось, если он проснется, все начнется заново. Я просто хотела, чтобы утро пришло быстрее.
– Вернемся к вашему дому. Вы боялись, что мама будет переживать, если вас долго не будет дома. Но вас не было всю ночь и заявление на розыск подано не было. Она вас не искала?
– Искала. Потом. Но я ей утром, когда пришла, объяснила, что была у подруги.
– То есть вы солгали своей матери?
– Я… не хотела, чтобы она знала…
– Но ранее вы говорили, что не хотите идти на встречу, потому что мама не разрешит. Получается, вы осознанно к нему пошли, солгали матери, нарядились, выпили и остались до утра. Это так?
– (шепотом) Я не знала, что все так будет…
– Понимаю. Ранее вы сказали, что вели переписку в Telegram. Она сохранилась?
– Нет… Я все удалила.
– Почему?
– Потому что… я не хотела, чтобы мама нашла. Я боялась.
– То есть в деле нет доказательств вашей переписки с моим подзащитным?
– Нет. Я… сама виновата.
– Хорошо. Тогда поясните, почему заявление на моего подзащитного было подано только после того, как он обратился в полицию с заявлением об избиении?
– Я… Я не знаю. Как только мама увидела переписку, она сразу же пошла писать заявление.
– Вы же говорили, что мать увидела переписку в тот же день, когда вы рассказали все своему парню. Но по материалам дела на следующий день после того, как ваша мать узнала, ваш парень избивает моего подзащитного, через три дня Спиридонов подает заявление, и только на следующий день – заявление о совершении изнасилования. То есть заявление было подано не в тот же день, а только через 4 дня. Как вы это объясните?
– Я… уговаривала маму не писать заявление. Не хотела, чтобы об этом узнали в школе, мои подруги. Вы представляете, как мне стыдно сейчас смотреть им в глаза? Но когда он написал заявление на моего парня… Мама не выдержала. Она меня не послушала.
– Почему ваш парень избил моего подзащитного?
– Когда он узнал… то, что было в моем прошлом. Он был в ярости. Я говорила ему не делать этого, но он все равно пошел. Я… не думала, что он так поступит.
– Напомню: Спиридонов написал вам первым спустя четыре года отсутствия переписки. Вы ответили ему. Вели с ним переписку. Потом он предложил вам встретиться, вы согласились, и в тот же день об этом узнал ваш парень, пришел на место вашей встречи и вместе с друзьями избил Спиридонова. Вы понимаете, как это выглядит?
– Я просто… Я не хотела, чтобы все так вышло. Я хотела понять, зачем он это тогда сделал. Я ничего не планировала, и сама была в шоке, когда Руслан с Костей и Леней подошли к нам. Я их не подговаривала.
– Но вы ответили на его сообщение, продолжили разговор, а потом ваш парень наносит ему телесные повреждения. Вы тем самым, возможно, содействовали конфликту?
– Нет… Я не знала, как он нас нашел. И до сих пор не знаю, он мне не говорит.
– То есть не Спиридонов пришел с угрозами. Это ваш парень пришел к нему с кулаками. И только после этого ваша мать подала заявление?
– (тихо) Да…
– Еще вопрос. Вы сказали: «Это было совсем не как обычно», когда рассказывали про вечер, когда, по вашим словам, мой подзащитный изнасиловал вас. Скажите, что значит «не как обычно», это был ваш первый половой контакт?
Лилия опускает глаза. Секунда – как вечность.
– Нет.
– То есть вы уже имели опыт до встречи с моим подзащитным?
Мать сжалась в кресле. Пальцы рук обхватили колени. Она резко подняла голову, губы задрожали.
– Что? – вырвалось у нее глухо, почти беззвучно. Она бросила взгляд на дочь, полный удивления, боли – и, может быть, страха.
Судья резко подняла взгляд:
– Прошу не вмешиваться. Не нарушайте порядок в судебном заседании. Пожалуйста, сохраняйте тишину.
Лилия чуть качнула головой, все еще не поднимая взгляда, и почти прошептала:
– Да…
Мать заерзала на месте, будто пытаясь сдержать то, что уже было на грани. Судья бросила на нее короткий взгляд – сдержанный, но предостерегающий от лишних действий.
– У меня больше нет вопросов, – проговорил я.
Следующее заседание назначили через две недели. В этот день мы допрашивали свидетелей. Первой – мать Лилии. Потом Руслана, ее парня. Того самого, что избил моего подзащитного.
Они сидели в коридоре суда по разным сторонам скамейки. Мать – с прямой спиной, с силой сжимала сумку так, что на руках выступили вены, тело напряжено. Руслан – с телефоном в руках, нервно топал ногой и быстро листал список чатов мессенджера, не заходя ни в один из них.
Я был готов. Впрочем, я всегда готов, как пионер. Сегодня важно было не просто слушать, а слышать – в каком месте ломается версия обвинения.
Судья вошла. Объявили начало. И первым шагом – допрос матери.
Судья:
– Приглашаю свидетеля стороны обвинения Долматову Елену Сергеевну.
Мать зашла тихо, аккуратно приоткрыла и закрыла дверь. Пока шла к кафедре, пальцы все также насиловали ремешок сумки. Она была в юбке, руки оголены, и было сложно на заметить напряженное предплечье.
– Пожалуйста, назовите ваши фамилию, имя, отчество, дату рождения.
– Долматова Елена Сергеевна, 19 июля 1979 года рождения.
– Вы предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по статье 307 Уголовного кодекса Российской Федерации?
– Да, предупреждена.
– Сторона обвинения, прошу, начинайте.
Прокурор:
– Елена Сергеевна, расскажите, как вы узнали о произошедшем с вашей дочерью?
– Я заметила случайно. Лиля часто разбивала свой телефон, и, пока он был в ремонте, я давала ей пользоваться своим. Она не вышла из своего аккаунта, оставив телефон мне, и выскочило уведомление с сообщением от какого-то мужчины: «Ему конец». Я не знала тогда, что у Лилии был парень и она встречалась с кем-то. Я зашла в переписку и в сообщении до этого была написана большая история о том, что случилось… с моей дочкой 4 года назад. А я даже поверить не могла. Конечно, я пошла выяснять у нее, что произошло в тот день.
– Что она ответила?
– Сначала ничего. Просто убежала в ванную. Долго не выходила. Потом вышла, села рядом и начала плакать. Очень долго не могла говорить. А потом выдала все – от начала до конца. Что общалась с мужчиной, что он пригласил ее к себе домой, и что там произошло насилие. Сказала: «Я не хотела, но он не слушал».
– Как вы отреагировали?
– Я… Все перевернулось внутри. Шок, ужас, вина. Божечки… – лицо Елены залилось краской, и, как мне показалось, она не притворялась. Начала раскаиваться, что не доглядела. Что не знала. Что потом, когда Лилия уснула, она сидела и не знала, что делать. И через несколько дней повела ее в полицию.
– Почему не сразу?
– Потому что она умоляла не ходить. Говорила: «Он убьет себя, если узнает». Что он, якобы, писал ей это. Я растерялась. Не могла поверить, что такое произошло. Все было хорошо до этого. Она не хотела говорить мне, что это за парень, сказала только после того инцидента с дракой и сразу пошла писать заявление, как только смогла. Сказала, что он опять пытался с ней «сблизиться», а Руслан ей помог.
– Вы лично подавали заявление?
– Да. Я. Никто меня не уговаривал. Это была моя инициатива.
– До этого инцидента – знали ли вы об ее знакомстве с обвиняемым?
– Нет. Абсолютно. Эти четыре дня, с того момента, как я узнала, я не спала, пытаясь собирать все по кусочкам. Она вела переписку с моего телефона, удаляла. Боялась, что я узнаю. Я уверена: она не понимала, с кем общается. А я ей даже помочь не смогла.
– С вашей точки зрения, могла ли она согласиться на сексуальный контакт?
– Нет. Категорически нет. Она ребенок. Она доверчивая. Ей хотелось быть взрослой – как всем подросткам. Но она не шла туда ради этого. И когда все произошло – это видно было по ней.
– Есть ли у вашей дочери склонность к фантазиям, к преувеличениям?
– Нет. Ни капли. Она может утаить, замкнуться, не сказать сразу – да. Но чтобы выдумать такое? Никогда.
Обвинитель кивает:
– Спасибо, у меня пока больше нет вопросов.
Судья:
– Сторона защиты, у вас будут вопросы к свидетелю?
– Да, уважаемый суд.
Я поднимаюсь. Спокойно, без резких движений.
– Елена Сергеевна, уточните, пожалуйста: до того самого дня, когда произошел конфликт между парнем вашей дочери – Русланом – и моим подзащитным, вы не знали о существовании человека по имени Спиридонов Андрей Юрьевич?
– Нет. Совершенно не знала.
– Вы не слышали от дочери его полного имени?
– Нет.
– Не видели фото? Не читали переписку с ним?
– Нет. Все было удалено. Она скрывала. Единственное, что видела – это чат с Русланом, где она рассказала, что произошло в 12 лет.
– Скажите, когда вы увидели ту переписку с Русланом, сразу поняли, о каком человеке идет речь?
– Нет, там не было фамилии. Только имя… Андрей.
– Уточните: фамилию «Спиридонов» вам дочь сама назвала?
– Да… Я… Через три дня после того, как я узнала обо всем произошедшем. Сказала, что недавно встречалась с Андреем, он снова пытался сблизиться с ней. Но Руслан помог ей, защитил. Потом сказала, что Андрей написал заявление на Руслана, и тогда я узнала полные фамилию, имя и отчество Андрея. И я сразу потащила ее писать заявление в полицию.
– Верно ли я понимаю: ваша дочь никогда прямо не называла вам имя обвиняемого, до того момента, как мой подзащитный написал заявление на парня вашей дочери?
Пауза.
– Да. До этого – нет.
– Еще момент. Вы сказали, что прочли часть переписки, но остальное было удалено. Правильно?
– Да, потом я посмотрела переписку с Андреем, вечером того дня, как написали заявление. Там были только последние сообщения от Андрея: «Давай встретимся, надо поговорить».
– А что ответила ваша дочь в переписке? Там ничего больше не было?
– Только одно сообщение, никаких переписок до, никаких после. Лиля сказала, что он удалил переписку в чате.
– То есть, фактически, вы не видели подтверждения того, что между вашей дочерью и Спиридоновым была переписка? Только со слов Лилии?
– Да. Только со слов.
– Так инициатива подать заявление исходила от вас или от Лилии?
– Я… не знаю, как ответить.
– Тогда я задам иначе: если бы не Руслан, если бы не драка, – как думаете, ваша дочь бы назвала вам полное имя обвиняемого?
Елена смотрит в пол. Пауза.
– Не уверена.
Я внимательно посмотрел на судью.
– Благодарю. Вопросов больше нет.
Мать Лилии действительно не знала. Это видно. Ни фамилии, ни даты, ни деталей – только эмоции, запоздалое сочувствие и слепая вера словам дочери. Она действовала не как свидетель, а как испуганный родитель, пытающийся за счет заявления стереть годы незнания. Но ее допрос дал не меньше, чем сам факт подачи заявления. Потому что на фоне ее неведения особенно отчетливо выделяются нестыковки в версии Лилии.
Она скрыла имя, утаила даты, удалила переписку. И странным образом – заговорила только после того, как мой подзащитный подал заявление на ее парня. Не до, не сразу – а ровно в тот момент, когда в ситуации появились риски для них. Я не утверждаю и не обязан утверждать. Я просто фиксирую: девочка, которую представляют жертвой, все контролировала лучше, чем мы хотим это признать.
Руслана пригласили в зал в середине дня. Заседание уже шло два часа. Он появился на пороге с тем самым выражением лица, которое бывает у подростков, переживших бурю и решивших, что все равно объяснять кому-то что-то бесполезно.
На нем – толстовка с завернутыми рукавами, спортивные штаны, измятые кроссовки. В руке – телефон, в глазах – раздражение. Подошел к кафедре, тяжело выдохнув, словно не в суд пришел, а в кабинет к директору, где ему опять будут читать лекцию.
Явно этот парень считал, что всегда прав в том, что делает.
– Пожалуйста, назовите свои фамилию, имя, отчество, дату рождения.
– Бермуда Руслан Викторович. 2007 года рождения.
– Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний?
– Да, предупрежден.
– Расскажите, в каких отношениях в момент нападения на обвиняемого вы находились с потерпевшей?
– Мы были вместе. Ну, встречались. Уже почти год. И сейчас встречаемся.
– Как вы узнали о произошедшем?
– Она рассказала. Сначала частично. Просто сказала: «Я устала держать в себе это все 4 года. Это было давно. Меня обманули». Я думал, речь про какого-то бывшего парня. Потом… когда она начала плакать навзрыд – понял, что все гораздо серьезнее.
– Что она вам конкретно рассказала?
– Что был мужик, что она была маленькая, он пригласил к себе домой… А потом надругался над ней. Сказала, что ей было страшно и больно. Что она не хотела всего этого, что бил ее по лицу. Говорила, что это было по-настоящему ужасно.
– Ваши действия?
– Я хотел знать, кто он. Она мне ничего не говорила. Только написала: «Мне надо все закончить. Я с ним встречусь и все скажу, что было за эти четыре года». Она не говорила, где, когда. Просто я следил за ней в тот день с парнями. После школы она пришла домой, где-то через час вышла. И вижу – напротив подъезда стоит парень с длинными волосами, лет 25 ему на вид. Выходит Лиля, обнимается с ним. И они на детской площадке сели на лавку. Начали говорить. Мы подошли к нему сзади, я похлопал по плечу, он встал и тут же получил по лицу. Я схватил его за шею, стал душить, повалил на землю, сделал несколько ударов рукой.
– Вы знали, что Лилия на тот момент еще не подала заявление?
– Нет. Мне вообще было все равно на все эти заявления. И все равно на то, что он на меня подал. Я сделал то, что считал правильным.
– Почему?
– Потому что он поступил как последняя сволочь. А я был рядом с ней. Видел, как она ломается, когда все это вспоминает. Я бы не смог просто смотреть и ничего не делать.
– Спасибо, вопросов пока нет.
Судья посмотрел в мою сторону:
– Сторона защиты. Ваши вопросы.
Я внимательно наблюдал за Русланом все это время. Он отвечал прокурору уверенно, даже чересчур. Ни колебаний, ни сомнений. В его глазах не было раскаяния – только убежденность: он все сделал правильно.
Но не это было важно.
Зачем Лилия вообще рассказала ему, что собирается встретиться с моим подзащитным? Зачем обняла Андрея при встрече – как она сама потом призналась? Зачем выбрала именно тот день?
Может, все было не так спонтанно? Может, она знала, что достаточно одного ее слова – и Руслан все сделает сам? Зная его характер. Зная, что просто так он это не оставит.
Она не просила о мести. Но, возможно, именно так и было задумано.
Я встал.
– Руслан, теперь несколько уточнений. Постарайтесь ответить так же честно, как до этого. Только без эмоций, спокойно.
Он напрягся, но не опустил взгляд. И это означало: он еще не понял, что сейчас начнется.
– Да, конечно.
– Как вы поняли, что тот, с кем встретилась Лилия, был именно Андрей? Это мог быть кто угодно. Как вы узнали его имя и его самого?
– Она… ну, проговорилась. Сказала, что звали Андрей. Но фамилию – нет. Я сам нашел.
– А как именно нашли?
– Через телефон Лили. Он был у нее в контактах. Я нашел телефон Андрея. У нее в контактах был только один Андрей. Потом я уже пробил его через «Телеграм» и фотку увидел.
– В тот момент она вам что-то сказала?
Руслан замолкает. Крутит кольцо на пальце.
– Она сказала: «Если бы ты знал, кто это…» А потом: «Не лезь, я не хочу, чтобы было хуже». Я понял, что это не просто так.
– Не просто так?
– Я подумал, что она просто ломается. Ну, знаете же, у девушек есть такое. Говорят одно, а на самом деле хотят, чтобы ты сделал другое. Чтобы я нашел. Но не сказала прямо.
– То есть вы считаете, что она вас подталкивала к мести?
Повисла пауза. Руслан думал, смотря в сторону.
– Наверное. Может, неосознанно. Но… она знала, что я сделаю, что по-другому не могу. Лучше бы сразу все сказала, как есть.
– Уточните, вы ее спрашивали: подавала ли она заявление в полицию?
– Да. Сказала: «Нет. И не собираюсь».
– А позже?
– Сказала: «Мама хочет – пусть делает». А сама… умывала руки. Как будто ее это больше не касается.
– Вам не показалось это странным?
– Да все мне странным казалось. Она была то в слезах, то отстраненная. Я вообще не понимал, что происходит. Я просто знал одно: тот мужик должен ответить.
– То есть ваше нападение на моего подзащитного – только ваша месть?
– Это касается только его и меня.
– Последний вопрос. До подачи заявления – вы видели хоть одно доказательство? Переписку, скриншоты, фото?
– Нет. Все удалено было. Только с ее слов. Но я ей верил и верю.
– Благодарю. У меня больше нет вопросов.
На этом заседание закончились. Больше никого в этот день не допрашивали. Следующий на повестке мой подзащитный.
Я выхожу из зала, сажусь на лавку, закрываю глаза. Прокручиваю все снова. Мать – искренне потрясена, запоздало поняла, что дочь скрывала от нее вторую жизнь. Руслан – парень с горячим сердцем и холодным умыслом, в голове бьется один ритм: «Я найду и накажу его». Но мотивы Лилии по-прежнему непонятны. Говорит, что испугалась, но в то же время была одета в платье, с макияжем – как на свидание. Провела вечер у взрослого мужчины, уже понимая, что он не молодой. Спала в той же квартире с ним вместе – на том же диване. Если он ее изнасиловал, то почему не ушла сразу? Не сказала матери в ту же ночь? Почему все вскрылось лишь тогда, когда ее парень избил моего подзащитного?
Уверяет, что не хотела, а сама продолжала встречи, переписку. Говорит, что все удалила, но это не означает, что не писала. Руслан сказал, что заявление об изнасиловании появилось только после его нападения – не до. Он, якобы, не знал, было ли что-то на самом деле – просто «почувствовал», со слов Лилии.
Мать говорит, что ее дочь не могла бы выдумать такое. Не важно, знала или нет, главное – то, что она это сказала, и теперь это оценит суд. Я тут не правду ищу, а защищаю. Дочь вела переписку и встречалась со взрослым мужчиной, и скрывала свой интимный опыт. Провоцировала, подначивала Руслана, зная, что он не останется в стороне.
При этом там, где должна быть память, провалы. Где должна быть четкая хронология – путаница в последовательности событий, неуверенность, оправдания.
Я не оправдываю насилие. Никогда. Но защищаю закон. И когда слишком много обоснованных сомнений, нельзя обвинять человека в совершении тяжкого преступления.
Прошло уже чуть больше двух месяцев с начала первого судебного заседания. Наступил этап допроса обвиняемого. Судья напомнила сторонам о правах, огласила порядок допроса и, откинувшись чуть назад, повернулась к моему подзащитному:
– Подсудимый, будете давать показания? Напоминаю, что в соответствии со статьей 51 Конституции Российской Федерации вы вправе не свидетельствовать против себя.
Он поднял глаза. Не дрожал. Не пытался спрятаться. И тихо, почти шепотом, но уверенно сказал:
– Да. Буду.
– Поясните в свободном рассказе все, что хотите сказать по существу предъявленного вам обвинения. Ну и объясните, что именно не признаете и почему.
– Летом 2020 года я познакомился в интернете с девушкой по имени Лилия. В обычном чате знакомств, в «Дайвинчике». В анкете было указано, что возраст девушки 18 лет. Мы начали переписку, и я в одном из сообщений прямо задал вопрос: «Сколько тебе лет?» Она ответила: «18». Это не вызвало у меня ни малейшего сомнения. Ни по стилю общения, ни по внешности, ни по манере держаться она не выглядела подростком. Вела себя уверенно, писала грамотно, без «детских» выражений. Ни кокетства, ни инфантилизма. Мы перешли в мессенджер, продолжили общение. Я узнал, что она слушает музыку, интересуется кино, живет на окраине города.
Через несколько дней мы договорились о встрече. Я вызвал такси, подъехал по адресу, который она сама прислала. Она вышла из подъезда уверенной походкой, вела себя спокойно, непринужденно. Села на переднее сиденье, и мы поехали в центр.
По пути Лилия попросила заехать в магазин. Зашла одна, вышла с банкой энергетика и шоколадкой. Уже в центре мы вышли из машины, пошли гулять. Разговаривали. Общение было легким, скорее дружеским, без флирта, без намеков. Она вела себя раскованно, но не вызывающе. Просто обычная взрослая девушка. Через час или два сказала, что ей пора домой. Я вызвал ей такси, и Лилия уехала.
После этого мы продолжали переписываться. Через некоторое время я предложил встретиться еще раз – просто погулять. В тот вечер я выпил немного с друзьями, потом сел в такси и поехал к ней. Она снова вышла сама, спокойно. Мы снова немного прогулялись. Она сама купила еще один энергетик, я отказался, тогда уже ничего не хотел. Потом предложил поехать ко мне – просто посидеть, пообщаться. Моя мама в тот день была у подруги.
Дома мы сидели у меня в комнате. В холодильнике стояла банка джин-тоника, я предложил – она сама взяла, открыла, отпила. Я тоже себе налил. Разговор продолжался. В какой-то момент она села ближе. Мы обнялись, и я поцеловал ее. Она не отстранилась, не отвернулась, не сказала «нет». Наоборот, страстно ответила на поцелуй. Все было естественно.
Я спросил, хочет ли она перейти к интимной близости, и она кивнула. Уточнил: «Точно?» – она ответила «Да». Сняла с себя брюки, нижнее белье. Я тоже. Мы продолжили целоваться, и у нас произошла половая близость. Все было по согласию. Без насилия, без крика, без давления. После этого мы еще немного сидели, болтали. Но сама интимная близость не была завершена по причине моего состояния, я испытывал трудности с либидо после выпитого алкоголя. Она не торопилась уходить, осталась до утра. А потом, ничего не сказав, оделась и ушла.
Я не знал, что она несовершеннолетняя. Ни одна черта ее поведения не намекала на это. Если бы я заподозрил, что ей нет шестнадцати – я бы вообще не стал с ней встречаться.
Андрей закончил говорить. Последние слова прозвучали спокойно, без нажима – так, как будто он все еще не до конца понимал, за что сидит на скамье. В зале повисла пауза. Судья смотрела в бумаги, но не читала их. Прокурор держал руку у подбородка, будто собирался что-то записать – но ручка не двигалась. Пара формальностей и судья говорит:
– Сторона защиты, можете приступить к допросу обвиняемого.
Я поднялся.
– Андрей, опишите ваши впечатления, когда впервые увидели Лилию?
– Красивая девушка, выглядит лет на двадцать. В платье, туфли на каблуках, вызывающе накрашена. Ничего особенного.
– Сколько лет было указано у Лилии в анкете?
– Восемнадцать.
– Она провела ту ночь с вами на одной кровати или в отдельной комнате?
– На кровати рядом со мной.
– Были слезы? Паника? Страх?
– Нет. Ни одного слова. Она просто легла и уснула.
– Вы предлагали ей остаться?
– Нет. Это было ее решение.
– Вы сказали, что с утра она, ничего не сказав, оделась и ушла. Почему после такого «теплого» общения она так поступила?
– Я думаю потому, что все прошло не очень гладко. Она расстроилась после того, как ничего не получилось в постели. Сказала, что понимает все, и легла спать. Я тоже заснул.
– После этого вы общались?
– Нет, больше не списывались. Только спустя четыре года я ей написал, спросил, как она, Лилия предложила встретиться.
– Вы говорили Лилии, что покончите с собой?
– Нет, ни разу.
– Почему так долго не списывались и вдруг решили написать?
– Честно говоря, было неловко после той ночи. Я ей не писал, а она – мне. Но недавно я ее увидел возле торгового центра, она заметно повзрослела, хотя и так выглядела взросло, когда мы с ней впервые увиделись. Я не стал подходить к ней, не знал, как отреагирует, что скажет, и решил написать.
– У вас сохранилась переписка с Лилией?
– Нет, мой телефон был разбит после того, как меня избили в тот день. Он так и остался на той площадке.
– Что делала Лилия, пока вас избивали?
– Я не обратил внимание, но я не слышал криков, просьб остановиться, помощи с ее стороны не было. Когда меня перестали избивать, она ушла вместе с Русланом и его друзьями.
– Благодарю. У меня больше нет вопросов.
После этого обвинитель и судья задали несколько уточняющих вопросов.
«Вы понимали, что она несовершеннолетняя?». «Вы знали, что обязаны удостовериться в возрасте?». «Почему не попросили документы?»
Те же формулировки, та же риторика, что звучала еще на следствии. Они не дали ничего нового – повторялось то, что уже было сказано.
Андрей стоял ровно. Говорил спокойно.
Судья выслушала все. Записала что-то короткое. Прокурор убрал бумаги.
– На этом допрос обвиняемого завершен, – сказала судья.
Никаких доказательств. Ни фото, ни переписок. Ни признания, ни экспертиз, подтверждающих насилие, в материалах уголовного дела нет. Только противоречивые показания свидетелей, которые говорили о произошедшем со слов Лилии.
Впереди был ключевой этап – прения и вынесение приговора.
В зале стояла гнетущая тишина. Воздух густой от ожидания, как перед грозой. Судья вошла и заняла место – ровно в назначенное время, ни минутой раньше. Присутствующие поднялись.
Никто не смотрел друг другу в глаза. Потерпевшая села, сцепив руки. Мать – рядом, взгляд в пол. Андрей – будто камень. Ни одного движения, ни одной эмоции. Только напряженная челюсть, которую он старался не сжимать слишком сильно.
Секретарь разложила бумаги. Кто-то неловко закашлял. В этот момент стало ясно – начинается самое главное.
Судья произнес:
– Стороны, судебное следствие завершено. Переходим к судебным прениям.
Ряд необходимых формальностей, и слово предоставили стороне обвинения.
Уважаемый суд. В ходе судебного следствия были подтверждены обстоятельства, изложенные в обвинительном заключении. Подсудимый, Спиридонов Андрей Юрьевич, в период с апреля по май 2020 года, находясь в состоянии алкогольного опьянения, вступил в контакт с несовершеннолетней Долматовой Лилией, 2008 года рождения.
Он достоверно знал об ее возрасте – это подтверждено показаниями потерпевшей. Сознавая, что добровольного согласия с ее стороны на половой акт не будет, он реализовал преступный умысел, направленный на изнасилование малолетней с применением физического насилия и угроз.
Находясь у себя дома, Спиридонов толкнул Долматову в грудь, повалил на диван, а затем, несмотря на ее активное сопротивление, угрозами и ударами добился полового акта. Он закрыл ей рот рукой, удерживал ее, наносил удары по лицу, причинив не только физическую боль, но и значительные нравственные страдания.
Эти действия были последовательными, контролируемыми и направлены исключительно на удовлетворение его сексуального желания, при полном осознании возраста потерпевшей и отсутствия ее согласия.
Таким образом, в действиях Спиридонова А. Ю. усматриваются признаки преступления, предусмотренного пунктом «б» части 4 статьи 131 УК РФ – изнасилование малолетней, с применением насилия и угроз.
Прошу суд признать подсудимого виновным и назначить наказание, соответствующее степени общественной опасности содеянного.
Слово предоставляется стороне защиты. Я встал, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обвел взглядом зал суда, посмотрел на прокурора, на подзащитного, на судью и начал:
Спиридонова Андрея Юрьевича обвиняют в совершении изнасилования несовершеннолетней. Так, он познакомился в чате с девушкой, в ее анкете был указан возраст – 18 лет. Они дружески общались, встретились у него дома, после чего между ними произошло половое сношение.
Андрей сразу же дал такие объяснения и в дальнейшем последовательно их подтверждал. Насилия мой подзащитный над девушкой не совершал.
Вина подтверждается исключительно показаниями потерпевшей и свидетелей, которые дают показания с ее слов. Другие доказательства вины моего подзащитного в деле отсутствуют. Объективных улик, которые могли бы подтвердить совершение Спиридоновым изнасилования, в материалах уголовного дела нет.
В соответствии со статьей 85 УПК РФ доказывание состоит в собирании, проверке и оценке доказательств в целях установления обстоятельств, предусмотренных статьей 73 УПК РФ. Доказательство не может быть положено в основу обвинительного приговора без проверки. Проверке должно подвергаться как содержание доказательства, так и достоверность источника. Проверка каждого доказательства производится путем сопоставления его с другими доказательствами.
В материалах данного уголовного дела ни одно доказательство не подвергалось проверке, то есть не было установлено. Имеются только предварительные сведения о фактических обстоятельствах дела, названные следователем в обвинительном заключении «доказательствами», которые не опровергают фактические сведения.
Нельзя не учитывать также и тот факт, что заявление об изнасиловании было написано спустя четыре года после событий. И только после конфликта, перешедшего в драку. Так, допрошенный в судебном заседании Бермуда подтвердил, что схватил Спиридонова за шею, стал душить, повалил на землю, сделал несколько ударов рукой.
Таким образом, обвинение в совершении изнасилования основано исключительно на показаниях потерпевшей. Других подтверждений совершения насилия нет. Потерпевшая является несовершеннолетней и не несет уголовной ответственности за дачу ложных показаний.
Согласно части 3 статьи 14 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, все сомнения в виновности обвиняемого, которые не могут быть устранены, толкуются в пользу обвиняемого, и Спиридонов в совершении изнасилования должен быть оправдан.
Нравственные страдания потерпевшей также под большим сомнением. Оно в данной ситуации может заключаться в том, что противоправными действиями у несовершеннолетней пробудился нездоровый сексуальный интерес, который оказал отрицательное и развращающее влияние на ее половое развитие и воспитание, что у нее сформировались правила непристойного, безнравственного поведения в отношениях между полами.
Этого в данном случае не наблюдается. Секс с мужчиной был у потерпевшей не в первый раз. О сексуальной жизни, соответственно, потерпевшей было все известно. Таким образом, говорить о пробуждении у потерпевшей сексуального интереса и пагубном влиянии на ее развитие и воспитание говорить нельзя.
Безусловно, это не оправдывает действий обвиняемого. Он невиновен в изнасиловании. Но он напился, после чего допустил половое сношение с несовершеннолетней – и это, безусловно, недопустимо. Но он это признал, раскаивается и должен быть привлечен к уголовной ответственности по ч. 1 ст. 134 УК РФ.
Все указанные выше противоречия являются неустранимыми сомнениями. Согласно статье 14 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность. Бремя доказывания обвинения и опровержения доводов, приводимых в защиту подозреваемого или обвиняемого, лежит на стороне обвинения. Все сомнения в виновности обвиняемого, которые не могут быть устранены, должны быть истолкованы в пользу обвиняемого. Обвинительный приговор на основании части 4 статьи 14 УПК РФ не может быть основан на предположениях.
Судья удалилась в совещательную комнату для вынесения приговора.
Вроде бы моя работа была закончена, но в голову лезли мысли. В своем выступлении я сопоставил слова потерпевшей, ее матери, свидетелей, обстоятельства, хронологию, указал на отсутствие объективных данных, указывающих на состав преступления. Сделал все, что мог, чтобы убедить суд в том, что в материалах дела нет прямых доказательств вины. Только пристрастные интерпретации событий, эмоции и давнее изнасилование, которое то ли было, то ли не было. А обвинение в преступлении не может быть основано на предположениях, только на доказательствах, в которых невозможно сомневаться.
Прошло около получаса.
Судья вернулась с приговором… И без долгих промедлений сказала:
– Признать Спиридонова Андрея Юрьевича виновным в совершении преступления, предусмотренного пунктом «б» части 4 статьи 131 Уголовного кодекса Российской Федерации, и назначить наказание с применением статьи 64 УК РФ – в виде 5 лет 6 месяцев лишения свободы с ограничением свободы сроком на 1 год. Основное наказание – лишение свободы – отбывать в исправительной колонии строгого режима.
Суд согласился с моими доводами и применил статью 64 УК РФ, хотя и не изменил квалификацию. Так или иначе, такого мягкого наказания за изнасилование несовершеннолетней не бывает – это удивительно! Срок наказания был снижен в три раза по сравнению с тем, что просило обвинение – с пятнадцати до пяти лет 6 месяцев лишения свободы.
Суд не стал смотреть на дело как на черно-белую картинку. Он признал, что есть нюансы, обстоятельства, человеческие реакции и сомнения, которые невозможно игнорировать. Это значит, что нас все-таки услышали.
Но остался вопрос, который невозможно решить статьей или приговором: кто же на самом играл по-черному? Девочка, которая не выглядела на свой возраст и молчала 4 года? Или парень, жаждущий острых эмоций?