Мы не знали, что делать. Хотелось есть, хотелось пить, а на этой несчастной стоянке ничего не было.

Обычно правильное снабжение на этот раз захромало; мы были лишены самого необходимого.

Исхудалые люди скрежетали зубами. На убогой площади со всех сторон торчали облезлые ворота, обнаженные скелеты домов, облысевшие телеграфные столбы.

Мы убеждались, что нет ничего.

– Хлеба нет, мяса нет, ничего нет; придется затянуть пояс.

– И сыра макаш[7], и масла не больше, чем варенья на вертеле.

– Ничего нет, ничего! Хоть тресни, ничего не найдешь.

– Ну и поганая стоянка! Три лавчонки, и везде только сквозняки и дождь!

– Имей хоть кучу денег, а все равно, что ветер свистит у тебя в кармане: ведь торгашей-то нет!

– Будь хоть самим Ротшильдом или военным портным, здесь богатство тебе ни к чему.

– Вчера близ седьмой роты мяукал кот. Будьте уверены, они его уже зажарили.

– Да. Хотя у него были видны все ребра.

– Что и говорить, туго приходится.

– Некоторые ребята, – говорит Блер, – не зевали: как пришли, сейчас же купили несколько бидонов вина вон там, на углу.

– Эх, сукины дети! Везет же им! Теперь они смогут промочить горло!

– Надо сказать, что это не вино, а дрянь: им только полоскать фляги.

– Говорят, некоторые даже пожрали.

– Тьфу ты, пропасть! – восклицает Фуйяд.

– А я и не ломал над этим голову: у меня осталась одна сардинка, а на дне мешочка – щепотка чаю: я его пожевал с сахаром.

– Ну, этим не насытишься, даже если ты не обжора и у тебя плоская кишка.

– За два дня дали поесть только один раз – какое-то желтое месиво: блестит, как золото. Не то жареное, не то пареное! Все осталось в миске.

– Наверно, из него понаделают свечей.

– Хуже всего, что нечем зажечь трубку!

– Правда. Вот беда! У меня больше нет трута. Несколько штук было, да сплыло. Как ни выворачивай карманы – ничего! А купить – накось выкуси!

В самом деле, тяжело смотреть на солдат, которые не могут закурить трубку или папиросу: они покорно кладут их в карманы и слоняются как потерянные. К счастью, у Тирлуара есть зажигалка и в ней немного бензина. Те, кто об этом знает, вертятся вокруг него, держа в руках набитую трубку. Нет даже бумаги, которую можно было бы зажечь об этот огонь: приходится прикуривать прямо от фитиля и тратить последние капли бензина, оставшиеся в тощей, как насекомое, зажигалке.

Но мне повезло… Я вижу: Паради бродит, задрав голову, мурлычет и покусывает щепку.

– На, возьми! – говорю я.

– Коробка спичек! – восклицает он и с восхищением смотрит на нее, как на драгоценность. – Вот здорово! Спички!

Через минуту он уже закуривает трубку; его сияющее лицо багровеет от огня; все вскрикивают.

– У Паради есть спички!

К вечеру я его встречаю у какого-то разрушенного дома, на углу двух единственных улиц этой самой жалкой из всех деревень, Паради зовет меня:

– Пс-с-т!

У него странный, несколько смущенный вид.

– Послушай, – растроганно говорит он, глядя себе под ноги, – ты подарил мне коробку спичек. Так вот, я тебя отблагодарю. Держи!

Он кладет мне что-то в руку.

– Осторожней! – шепчет он. – Может разбиться.

Ослепленный белизной, великолепием его подарка, я смотрю и не верю своим глазам… Яйцо!