– Башня Олимпийского стадиона имеет высоту 72 метра 71 сантиметр. Именно на такую длину метнул копье рекордсмен Матти Ярвинен на Олимпийских играх 1932 года, – молодая женщина-экскурсовод подвела группу советских спортсменов к башне стадиона.

Мужчины задрали головы, оценивая высоту, а девушки-спортсменки продолжали украдкой разглядывать костюм и туфельки экскурсоводши.

– Чаша стадиона достигает в длину 243 метра и в ширину 159 метров. Внутренний вид арены напоминает древние стадионы античности…

Нестеров встал поближе к Саксонову.

– Ну что, Коля? Айда? Лучше момента не будет…

Саксонов почесал бритый затылок, украдкой глянул на часы.

– Бовин узнает – убьёт.

– Дрейфишь? А ещё фронтовик!

За стенами стадиона слышался гул толпы болельщиков, голос комментатора оглашал результаты, – шли соревнования по лёгкой атлетике. Экскурсоводша с приятным северным акцентом продолжала рассказывать:

– Стадион построен по проекту двух архитекторов: Юрьё Линдегрена и Тойво Янтти. К нынешней Олимпиаде все спортивные объекты были обновлены и перестроены.

Нестеров потянул Саксонова за рукав.

– Пошли, пока они на башню лезут… Лучше случая не будет. Скажем, что потерялись.

– Ладно. Черт с тобой!

Когда группа подошла к башне, Нестеров и Саксонов незаметно отделились от экскурсии, замешались в толпу возле кассовых окошек и уже через минуту скрылись за углом здания.

Они прошли через парк, глазея по сторонам. Коля заранее нашёл на карте адрес клуба коллекционеров – недалеко, в прогулочной части города. Нестеров проводил Саксонова и один двинулся вниз по бульвару.

Портновский манекен, выставленный в витрине небольшого ателье, привлёк его внимание. Молоденькая продавщица с чуть раскосыми глазами говорила по-русски. Она принесла ему целую стопку модных журналов с выкройками, и Нестеров купил четыре штуки, кое-как засунул во внутренний карман пиджака.

Он вышел на набережную чуть раньше назначенного времени, но Саволайнен уже ждал его, сидя на парапете, покуривая сигарету. Матиас поднял глаза на Алексея и сказал вместо приветствия:

– Вчера погибла журналистка Хильда Брук. Я не верю, что она покончила с собой. И не хочу думать, что это сделали ваши… из-за этого чёртова самолёта!

Нестеров не знал, что сказать, но Саволайнен и не ждал ответа. Он развернулся и пошёл в сторону бульвара.

– Куда ты?

Матиас махнул рукой.

– Пойдём, выпьем пива.

Потом они сидели на заброшенном причале в портовой заводи. Нестеров разулся, опустил ноги в воду. Он с удовольствием потягивал прохладное пиво из стеклянной бутылки с длинным горлышком, слушал нервную, сбивчивую речь Матиаса.

– Почему не признаться, что ваши сбили самолёт? Вот за это не любят политику Советов – вы скрываете, отрицаете очевидное… Поэтому вас все боятся!

– Пускай боятся. Лишь бы не лезли к нашим границам, – Нестеров неторопливо отпил из бутылки. – Ты хоть понимаешь, что сегодня даже одиночный самолёт может причинить противнику серьёзный вред? А если он прорвётся с ядерной бомбой?..

– У вас тоже есть бомба! Никто в здравом уме не станет на вас нападать!

Вдалеке у небольшой отмели на воду сели три большие белые птицы. Неужели лебеди? Нестеров вдохнул всей грудью, чувствуя непривычный покой и отрешённость.

– Скажи мне, Матиас… На кого ты работаешь? На американцев?

Саволайнен, не в силах сдержать раздражения, вскочил, размахивая руками.

– Ты совсем дурак? Я коммунист! Я жизнь отдал этой партии!

Он прошёлся по причалу, взъерошил волосы.

– Русские! Вы весь мир втянули в свою затею! Построить рай на земле! Но оказалось, что вместе с раем непременно надо строить ад для всех, кто не соответствует вашей картине будущего!

Нестеров усмехнулся.

– Ничего себе, разошёлся! Что тебя так припекло?..

Саволайнен, немного успокоившись, снова сел рядом.

– Не будем спорить, Алексей. У меня к тебе серьёзный разговор, – он полез в карман и достал вырезку из немецкой газеты. – Помнишь его? Готлиб Шилле, начальник тюрьмы Плетцензее…

Нестеров сощурился на солнце, разглядывая портрет.

– Я всё помню, Матиас. И тот лес, и тот день… И ту могилу, где осталась Мария.

Саволайнен торопливо перебил:

– Захоронение перенесли. В тюрьме хотят открыть музей… Я делал запрос в архив, и мне написали, что в феврале сорок пятого года Шилле погиб на линии Курляндской обороны.

Саволайнен помолчал. Затем достал другую фотографию. У большого стеклянного окна стоял человек с залысинами на лбу, с небольшими усиками. Шилле постарел, усох, но это был тот самый нацистский офицер, который летом сорок первого года расстреливал французских коммунистов в лесу рядом с военным аэродромом. За его плечом виднелся профиль женщины с заострённым носом. Нестеров узнал Мезенцеву.

– А эту фотографию несколько дней назад случайно сделал наш репортёр. На башне Олимпийского стадиона…

Нестеров быстро взглянул на Саволайнена, взял фотографию, пристально разглядывая.

– Значит, Шилле жив?

– Да. Пришлось провести целое расследование… Он въехал в страну как Сайрус Крамп, американский фабрикант. Цель – туризм и отдых.

Нестеров показал на Мезенцеву.

– Эта женщина – та, с крысами, на пресс-конференции.

Саволайнен кивнул.

– Мадам Мезенцева. Я её немного знаю. Эмигрантская община устраивает акции у русского посольства, она всегда участвует…

Нестеров почесал переносицу.

– Знаешь, у нас в газетах пишут – США принимает нацистов, даёт им работу в спецслужбах, на военных заводах… Я думал – так, преувеличение.

– Не «так»… В ФРГ год назад проходили слушания по делам двадцати пяти командиров айннзатскоманд. Тех, что казнили мирных жителей, сгоняли в лагеря. Тех, кто убил тысячи евреев в Бабьем Яре под Киевом. К реальным срокам приговорили только двоих… Остальные были отпущены на свободу.

– Ну… Зато пиво у вас хорошее, ничего не скажу.

Нестеров поднялся на ноги и начал надевать носки и ботинки.

– Мне пора идти. Дай мне эти фотографии. Поговорю с нашими… Подумаем, как быть.

– Я решил сделать репортаж о тайном расстреле французских коммунистов, – сказал Матиас.

– У меня сохранились фотографии – там, в лесу, помнишь? Можно опросить свидетелей. Отправлю материал в Париж, в еврейские организации. Попробуем возобновить дело, подать в суд. Шилле не должен оставаться на свободе.

Вместе они двинулись по набережной в сторону парка.

– Вот ты говоришь, мы, русские, перенесли на землю рай и ад. А разве Шилле не заслуживает ада? Не когда-то там, в загробной жизни, предположительно, а прямо здесь, на земле? Чтоб как следует ад, чтобы наверняка? За Марию, за всех невинно убитых и замученных? За чудом выживших? Разве он не заслужил мучительной казни?

Всё это время Саволайнен осознавал, что поступает бесчестно, и страшно тяготился своим положением. Он понимал, что должен рассказать Нестерову, как узнал, что Мария жива. Как отыскал её в конце войны и помог выехать из Германии. Но страх, который Матиас испытывал при мысли, что может потерять эту женщину, буквально парализовал его волю. Уже понимая, что Нестеров сейчас уйдёт и другого шанса открыть правду не будет, Саволайнен решительно повернулся к нему.

– Алексей, я хотел тебе сказать…

Но Нестеров озабоченно взглянул на часы.

– Прости, Матиас, спешу! Автобус отходит в пять. Завтра придёшь на стрелковые состязания? Мы выступаем в Мальми.

Пружинистой, спортивной походкой Нестеров удалялся вдоль по набережной. Саволайнен смотрел ему вслед и думал: «Так лучше. Пусть они оба ничего не знают».

Три большие белые птицы поднялись над водой и полетели в сторону заповедника.