Услышана ли партия каждого покойника в нашем оркестре, получилось ли рассказать, как всё было на самом деле, следуя принципу великого историка Леопольда фон Ранке[133]? Мы видим разветвлённую кровеносную систему, крепко укоренённую в отечественной и мировой истории. Чем дальше простираются капилляры, чем более извилистыми они становятся, тем острее мы ощущаем себя не одинокими пылинками в негостеприимной бесконечности, а полноправными потомками громадного, с одной стороны, бренного, с другой – неподвластного времени организма. Не надо быть высоколобым читателем, чтобы обнаружить закон тотальной, всепронизывающей взаимосвязи. Сколько исторических личностей бросают отсвет на жизни наших героев: обер-прокурор Священного синода и колчаковский министр, генерал Дитерихс и фотограф Хосита, посланник Российской империи в Бразилии и рачительный потомок принца Конде, ненастоящий сын министра Розенберга и настоящий голливудский идол Юл Бриннер. Личная и художественная реальности пересекаются, когда бунинский “Чистый понедельник” резонирует с Чистым понедельником доктора Никитина и Анфисы.

Австрийский учёный и философ Эрнст Мах говорил, наука не должна строить гипотез, её задача – описание опыта. Ни пространство, ни время не существуют вне сознания воспринимающего субъекта. Не тело переживает ощущения, а ощущения создают тело. Никаких теорий, только опыт, познание, констатация. Продолжая мысль Маха, предположим, что, чувствуя и познавая, мы творим. У нас получилась не семейная генеалогия, не историческое исследование, даже не бриколёрский коллаж-реди-мейд и, конечно, не литература. Получился мир. Мир причудливого прошлого, примеривающего наряды настоящего. Мир, где прошлое и настоящее существуют одновременно.

А выводы… Например, смирение. Смирение относительно собственной субъектности, собственного места, собственного голоса, собственного выбора – не только человек выбирает сторону, но и сторона выбирает человека. А ещё – родство, родство всех со всеми. Такое родство, когда интимное и планетарное выплавляются в стройную фигуру, сиюминутное оказывается вечным, горе и страдания преображаются в оттенки гармонии непостижимого бытия, а бесконечная чернота Вселенной больше не кажется негостеприимной.