Первое, что мне сообщили: нач. транспортного цеха, растратив 260 тысяч рублей, скрылся в неизвестном направлении, зам. директора по коммерческой части перед моим приездом на завод покончил с собой – повесился дома, по разговорам, был очень порядочным человеком. Начальник планового отдела арестован и посажен за распространение якобы политически вредных анекдотов. Начинаю знакомиться с делами завода, зная, что завод досрочно к октябрьским праздникам выполнил годовой план, а в действительности оказалось, завод находится на банковской просрочке и не имеет денег для выплаты заработной платы рабочим. На складе готовой продукции значится сверх норматива около двух миллионов рублей готовой продукции. Спрашиваю: почему не реализуется готовая продукция? Отвечают: а её нет. Была создана комиссия, которая занялась приёмкой завода. А я в это время подыскал квартиру – снял у одного московского рвача дачу, и то только до лета. Дача была построена капитально, недалеко от завода. Съездил в Горький и перевёз семью в Болшево.

Фёдор Иванович Терехов

Кто был наказан? Главный инженер Губанов – и.о. директора завода – и начальник ППО[121] завода тов. Феофилов, который в планировании не понимал ни уха ни рыла и вообще по специальности был физкультурником, что ему говорили, то он и писал, в чём сам чистосердечно признался. Мой предшественник Ударов[122] был назначен директором Московского [насосного] завода им. Калинина и работал там преспокойно. Главбух завода Анохин был отъявленный пройдоха и проходимец – воспитанник Костинской детской колонии[123], где снимался знаменитый кинофильм “Путёвка в жизнь”. Работал по принципу: “А сколько вам нужно?” Знал он о приписках, а как стало известно впоследствии, знал о преступлениях начальника транспортного цеха, а в балансах всё было гладко и чисто. Да и как он мог показать истинное состояние дел на заводе, когда директор завода Ударов выстроил ему домик за счёт завода! Анохину было уже за пятьдесят, женился на молодой, крышу над головой сделал завод, и решил [он] потихонечку уйти под эту крышу. Дополнительное следствие ещё велось, и Анохин, чувствуя, что ниточки тянутся к нему, решил откупиться. Помню, в один из дней после работы было общезаводское партсобрание, вдруг меня вызывают из зала клуба, выхожу – в коридоре бьётся об стенку головой и рвёт на себе волосы кассирша завода и говорит, что у неё только что Анохин, якобы по моему разрешению, взял 6 тысяч рублей денег. Чувствуя, что она совершила преступление, прибежала и сообщила об этом. Она сама многодетная вдова, муж погиб на фронте. Как выяснилось в дальнейшем, она подобные “операции” делала, давала Анохину на слово [по] 200–300 рублей, эти деньги шли директору завода, он ехал гулять в Москву, и это выяснилось, когда нашли в стене тайный сейф Анохина, откуда был извлечён его кондуит, куда он записывал, сколько на гулянки передал денег директору Ударову – всего около 8 тысяч рублей. Как только сообщила кассирша, что дала Анохину 6 тысяч, тут же была послана машина с двумя человеками на квартиру Анохина, но его не было дома и на завод он не показывался в течение трёх дней, и в течение этих дней его и дома не было.

Явившись на завод, Анохин, нимало не смущаясь, заявил, что ему очень нужны были деньги и что он их вернёт через пять дней, но я тут же отстранил его от работы и, не выпуская из кабинета, позвонил в ОБХС, откуда приехали, забрали его и посадили. Началось следствие, тут же выявилось, что завод в Болшевском сельпо покупал конскую сбрую, сани, телеги и задолжал ему более 15 тысяч р., в действительности же различной сбруи было куплено на сумму около 5 тысяч р., а на остальную сумму покупали вино, водку, закуски и другое. Всеми такими делами занимался нач. финчасти. Забрали и его.

Как-то [в один] из дней всей сумятицы приходит нач. сборочного цеха Стрельцов, потомственный московский рабочий, и сообщает, что скрывающийся нач. транспортного цеха Мухин живёт на квартире у бывшего директора завода Ударова по адресу Москва, Садовое кольцо, дом № 76, номер квартиры забыл. Я тут же сообщил в ОБХС, и Мухина там забрали. Начались судебные процессы, в итоге Мухина присуждают к 25 годам тюремного заключения, Анохина к 20 годам и нач. финчасти к 12 годам. Во время судебного разбирательства дела Анохина последний заявил, чтобы на суд был вызван главный свидетель по его делу, бывший директор завода Ударов. Судья, посовещавшись с заседателями, просьбу Анохина удовлетворил, [суд] отложили, чтобы на следующее заседание вызвать директора Ударова. Дня через два или три после этого на завод поступил из областного суда запрос: работает ли Ударов на заводе и кем? Если не работает, указать, где работает в данное время. Даю указание написать такую бумагу: Ударов с августа месяца 1948 года на заводе не работает, а работает в данное время на Московском насосном заводе им. Калинина директором. Такая бумага за моей подписью и пошла в суд. Дней через десять после первого заседания облсуда по делу Анохина открылось второе заседание, судья объявляет, по какой причине первое заседание суда было отложено и что в это время был сделан запрос на Болшевский завод, где работал Ударов, и был получен ответ: где работает и проживает Ударов, заводу неизвестно. Говорят, при некоторых явлениях и состояниях у человека волос на голове становится дыбом, – так было и со мной, когда я услышал сообщение судьи.

Ко мне однажды вечером приехал начальник Мытищинского городского ОБХС, старый коммунист, чекист, и, когда мы с ним познакомились, он мне поведал такую историю: на заводе работала зав. столовой коммунистка Степанова, когда я приехал на завод, она была и осталась зав. клубом. Эта Степанова была сожительницей директора завода, в дальнейшем стала его женой. Будучи зав. столовой, она растратила ни много ни мало более 250 тысяч рублей, и, когда дело следствием было закончено и его нужно было передавать в суд, к [этому начальнику ОБХС] явились два работника из центрального аппарата с Лубянки и попросили познакомить их с делом Степановой. Один из них начал знакомиться с делом, а второй сидел на диване, курил, поторапливал и спрашивал. Первый отвечал, что, судя по делу, менее “четвертака”, т. е. 25 лет, не может быть, тогда второй поднялся и предъявил второй свой документ, что он является личным секретарем Берии и что дело Степановой он забирает с собой; и если кто-либо об этом будет знать, он [начальник ОБХС], мол, должен понимать, что́ может быть с ним. И вот этот начальник говорит, что после этого он три месяца не застёгивал брюк, особенно вечером, как собачка гавкнет, он бежал в туалет, а утром, когда уходил на работу, прощался с женой, вдруг не придёт, хорошо зная методы работы Берии.

Почему-то проникшись ко мне доверием, он и поведал об этой истории, предупреждал и просил меня, чтобы я прекратил что-либо возбуждать против Ударова. А ещё через несколько дней для меня открылся секрет всей “магии” Ударова. Как-то приходит финансист завода и сообщает мне, что со счёта завода по решению Госарбитража при Совете Министров СССР снято 110 тысяч рублей в пользу архитектурной мастерской Академии наук СССР за выполнение каких-то лепных работ по клубу завода. Спрашиваю, какие заключались договора с архитектурной мастерской, получаю ответ – никаких, и он ничего не знает о подобных договорах. Еду в Госарбитраж, знакомлюсь со всеми документами по данному делу: состряпан договор на производство каких-то фресок в клубе завода, причём договор никем не подписан и не утверждён, а вот акт о приёмке работ подписан Ударовым в сентябре месяце 1948 года, т. е. когда он на заводе [уже] не работал, и стоит гербовая печать завода на этом акте. Секретарь директора Прянишникова призналась, что в сентябре месяце Ударов приезжал на завод и просил поставить печать на этом акте, и она поставила. Пришлось её уволить. И вот этот “акт” послужил основным документом для Госарбитража, чтобы вынести решение о снятии 110-ти тысяч рублей со счёта завода в пользу арх. мастерской. Приехав в главк, я чуть ли не с кулаками набросился на нач. главка, что у него под боком и на его глазах делаются уголовные преступления и он не принимает никаких мер. Он спокойно меня выслушал и порекомендовал по этому вопросу поговорить с главным инженером главка Крикуновым. Крикунов также выслушал меня спокойно, а потом сказал, что Ударов – друг детства Берии, и было бы для меня лучше, если бы я поменьше предъявлял претензии к Ударову. Он сказал, что деньги, мол, не из вашего кармана берут, вот тут-то я чуть не ударил его палкой. Он мне заявил: ну что же, идите жаловаться в ЦК, а на кого? И действительно, на кого? На фронте передо мной был враг открытый, а тут вот передо мной был тоже враг, и что я мог с ним сделать?

Когда нашли тайник Анохина, там среди других бумаг была и такая. Руководящему составу завода за IV квартал 1947 года полагалась премия, но главк по каким-то причинам задержал разрешение на выплату этой премии и разрешил только в феврале 1948 года. На этой бумаге резолюция Ударова: “Глав. бухгалтеру произвести выплату с учётом денежной реформы, мне – без учёта денежной реформы, Ударов”. После всего этого я собрал все документы, написал большое письмо министру Паршину[124] с расшифровкой и значением всех документов и просил в письме принять меня по всем этим вопросам. Через несколько дней справляюсь в канцелярии министра о результате своего письма, мне ответили, что моё письмо передано первому замминистра Погребенко, справляюсь у секретаря Погребенко, она мне сообщает, что моё письмо направлено третьему замминистра Владимирову; для меня стало всё понятно. Через несколько дней последовал звонок из приёмной Владимирова, он меня вызывает. Приезжаю, вхожу в приёмную Владимирова, секретарша мне заявляет, что сейчас Владимиров занят, подождите. Ожидаю полчаса, час, говорю секретарше, чтобы она доложила, что я уже как час ожидаю приёма, секретарша скрывается за дверью, а для меня уже всё понятно, выходит и приглашает, чтобы я зашёл. Захожу; он недавно был взят со старого Московского госчасзавода, где работал главным инж<енером>, внешне очень смахивал на индюка, только не хватало сопли. В кабинете у него никого нет, сажусь, вижу, перед ним лежит моё письмо со всеми копиями приложенных к нему документов. Первый вопрос, который задал мне Владимиров, чем я занимаюсь на заводе. Я с удивлением пожал плечами и ответил, что мне странно, что замминистра не знает, чем занимается директор завода на заводе. Вот в таком духе у нас начался разговор. В то время завод не выполнял плана, и тут же мне началась нотация: “Лучше бы вот занимались выполнением плана, а не писаниной клеветнического характера на добросовестного и честного человека”. После чего я встал и заявил, что по данному вопросу я больше разговаривать не желаю и если нет ко мне чисто производственных вопросов, прошу разрешения уйти. С тем и уехал на завод. Через несколько дней вечером мне с квартиры позвонил зам. нач. управления руководящих кадров, некто Ларин Фёдор Иванович, мы с ним с первых дней знакомства симпатизировали друг другу, так вот он мне сообщил, что после моей встречи с Владимировым министр Паршин созвал своих заместителей, начальника главка и ещё кого следует и сделал им разнос, говоря: “Вы не можете заткнуть этому г… (это мне) глотку?” После этого начались поиски рецептов исполнения сказанного министром.