После третьего тяжёлого ранения в Румынии под гор<одом> Яссы я десять месяцев находился в госпиталях и в марте 1945 года Московским эвакогоспиталем 5004 (бывшая Яузская больница, ныне московская городская 23-я больница им. Медсантруда) был списан по негодности к дальнейшему несению службы в армии со снятием с военного учёта. Это было тяжёлым моральным переживанием для меня.

В ноябре 1944 года семья переехала из Новосибирска в Воронеж. В декабре 1944 года Нина приезжала ко мне в Москву. По выписке из госпиталя я поехал в Воронеж. Нина была извещена о дне моего приезда, и она с Валей встречала меня, но на вокзале им сказали, что московский поезд уже пришёл, а он опаздывал. Я вышел из вагона, встречающих никого. Вышел из вокзала и не знал, куда идти, да идти-то мне с протезом трудно, транспорта никакого нет. Решил немного подождать около вокзала, вдруг придут меня встречать. Все приехавшие пассажиры разошлись, я вышел на привокзальную площадь, вижу, стоит лошадка, запряжённая в сани, и около неё топчется в тулупе солдат. Подхожу к нему и спрашиваю: кого он встречает? Говорит, что выехал за командиром, который должен был приехать с московским поездом, а его нет. Тогда я прошу его, чтобы он подвёз меня. Кругом пусто, кое-где стоят остовы сожжённых и разрушенных зданий, забитые досками, листами железа. Подъезжая примерно к областной больнице, я вспомнил, что семья живёт не около завода [им.] Сталина, а около завода [им.] Ленина, и мы повернули обратно, а спросить не у кого, на улице ни души. Только подъезжая к Кольцовской улице, нам встретился мужчина, он нам и рассказал, как добраться до дома, где жила семья. Он был единственным уцелевшим домом на всей улице Карла Маркса. Пять взрослых человек, Светлане было уже одиннадцать лет, а Валя был в девятом классе, жили в комнате шестнадцать метров. Воронеж был полностью разрушен.

Помню, в ночь со 2 на 3 мая я не спал и по радио слушал, что фашистская Германия капитулировала и война окончена. Я разбудил всех своих, постучал в стену Проскуриным. Все выпили по рюмочке, и до утра уж никто не уснул.

В июле месяце 1945 года поступил я на завод [им. Ленина][115] старшим технологом. Первоначально я считал, что я свою инженерную специальность забыл, т. к. во время войны приобрёл другую специальность: убивать врагов, разрушать всё, что может достаться врагу, и всё, что находится у врага, – казалось, на другое я не способен. Но врождённое трудолюбие и воспитанное советской властью, комсомолом и Коммунистической партией новое чувство созидания взяло верх. На заводе были два строителя-монтажника: [один по фамилии] Матвеев, а другой фамилии не помню. Они откуда-то привозили сварщика, он варил нам фермы перекрытия, а мы с Матвеевым при помощи стрелы и талей поднимали эти фермы. Это было очень рискованное мероприятие.

В ноябре месяце я лёг в больницу на долечивание своих ног. Профессор Бобров дважды ещё делал мне операции левой ноги, пришивал лоскут пятки.

Заводский дом был заселён ответственными областными, городскими партийными и советскими работниками. Это был единственный дом на всей улице Карла Маркса. И вот в мае или июле месяце мы узнаём, что областной прокурор г. Воронежа получил новое назначение и должен уехать, освободив двухкомнатную квартиру. Ордер мне был выписан, а под день отъезда прокурора Нина взяла раскладушку и пошла ночевать в эту квартиру, конечно, с разрешения прокурора. Прокурор выехал рано утром, и мы тут же перебрались в эту квартиру, вещей-то у нас было кот наплакал. А часов в одиннадцать дня во двор въезжают две грузовые автомашины, нагруженные доверху вещами, в квартиру поднимается “хозяин” и обнаруживает, что квартира занята; вот тут-то и началась свара. Часа через два из приёмной секретаря обкома звонят, что меня вызывает секретарь обкома, на что я заявил, что прийти не могу, потому что хожу на костылях, пришлют машину – приеду. Через некоторое время меня соединяют по телефону с секретарём обкома. Я ему объяснил, что я инвалид первой группы ВОВ, работаю на заводе и что квартиру я получил совершенно на законном основании. Однако свара на этом не закончилась. Зам. облпрокурора обратился к председателю облисполкома. Повторилось то же самое, только с той разницей, что пред. облисполкома начал с оскорблений и угроз. Я положил телефонную трубку и не стал с ним разговаривать, тогда он опять звонит и заявляет, что выселит меня в административном порядке. И действительно, на второй день после нашего телефонного разговора с ним звонят в дверь, выхожу, у двери стоят два милиционера и заявляют, что по распоряжению председателя облисполкома они пришли, чтобы выселить меня из квартиры. Я им объяснил, что квартиру я занял на законном основании, на это у меня есть ордер, выписанный заводом, и что им приказали совершить незаконный акт; и в запальчивости я им сказал, что если они дотронутся хотя бы до одной вещи, то я их перестреляю на месте – в то время у меня было личное оружие, дарственное на фронте. Вот тут-то разговор пошёл всерьёз, я сам вынужден был просить, чтобы меня принял секретарь обкома партии товарищ Тищенко. На приёме я высказал всё, что знал о председателе облисполкома Васильеве[116], о его беззаконных действиях, об оскорблении меня, о том, что он, когда приехал из эвакуации, его со станции перевозили на четырёх грузовых автомашинах, разгружали рояль, пианино и другие ценные вещи, об этом говорят все рабочие завода, а я до войны не менее ответственно работал, а во время войны жизнью жертвовал, и у меня даже стола нет; Васильев не коммунист, и его надо проверить, кто он на самом деле. В характеристике Васильева я не ошибся. Во время проведения денежной реформы 1947 года Васильев хотел обменять свои деньги сто на сто, и на этом его зарубили. Сняли с занимаемой должности и записали в личную учётную карточку строгий выговор с предупреждением, а его надо было исключить из партии и послать работать на завод, но его послали директором Курского сахаротреста. В общем, наказали щуку: вынули из реки и пустили в озеро, где водятся караси.