Мы запоздали выездом; ночь час-от-часу становилась темнее: ветер переметал дорогу, и мы уже раза два сбивались; кони измучились, я перезяб и, увидав невдалеке огонёк, обрадовался ему и решился переночевать в деревушке. Нас пустили в первую избу, в которую мы попросились.

– Прошаем милости, – сказал хозяин, отворяя дверь в избу, – только не обессудьте, ваша милость; в избе-то у нас не больно срядно, понадряпили: коё мы с лаптишками нанесли, коё ребятишки… Эй ты, Афроська! Эка ворона! смахни с лавки, да приоставь свитец. Аль не прикажешь ли подать свичу? Мы подерживаем ради наезду; к нам-таки жалуют ино бара, а пуще вот перед введеньевской ярманкой. Намедни как-то ночевал у нас лекарь; мы было так ему обрадовались – у нас, вишь, хворает бабёнка, вот энтого детины хозяйка – третий год, а не отпускает ничего. Испортили, окаянные, выкликает и кошкой-то, и собакой-то, и невесь как; така судьба Божья! А бабёнка-то бы клёвая (красивая, видная), да что ты будешь делать – по ветру пустили!

Хозяин, рослый и видный старик, весь седой, взглянул на меня при этом, будто хотел видеть, что я скажу или подумаю. Как бывалый человек в обращении с господами заезжими, он, видно, знал уже по опыту, что рассказы его о порче и напуске не всегда принимаются с такою же простотой, с какой он их рассказывает. «Барин смеётся», – продолжал он: «Да и лекарь-то смеялся, да вот не сделал ничего, легче нет. Ваши братья-господа не верят порчам, бают: и колдунов-то нет». Я отвечал, что всему на свете можно поверить, коли увидишь своими глазами либо ощупаешь руками: против такой правды спорить нельзя, чтобы не сбылось над нами писание: и уши есть, да не слышат, и глаза есть, да не видят. Но как я дела этого, о котором он говорит, не видал и не знаю, то и верить не могу.

– Как ваша милость не верит, – сказал толковый и словоохотливый старик. – Есть пословка: в уйме (лесу) не без звиря, в людях не без лиха; а пословка на витер не говорится. Не знаю я твоего имечка и отчества, а коли повелишь, расскажу я тебе бывальщину, так вот сам скажешь опосля, каково дело это, верить аль не верить. Я, вишь, пораскалякался, ночь долга будет, станет поры ещё и выспаться.

Я сел за чай и просил хозяина говорить, уверяя, что буду слушать его.

– То-то бара, – сказал он, заплетая новый лапоть, – верить не верят ничему, а слушать рады!

«Вот, батюшка ты мой, от нашей деревни быть вёрст десять или двенадцать, есть деревнюшка, а когда-то бывала она и большой деревней; да так, не повелось что-то. Тут в старину жил-был мужичок, по имени Маркел, а по отзыву Ворох; а у Маркела был сынок Герасим. В те поры здешний народ не знавал чужой стороны, оброчное и государево добывали около себя, то хлебушком, то холстами, то скотиной, и холостые парни все жили по домам, не как ныне, что все у чужих людей, в работе, в Москве, либо в самом Питере. Женить молодых понужденья у нас не было, а сходились женихи и невесты сами, по согласию.

Во лузях (в хороводе). Лубок издательства И. Д. Сытина, 1894.

Вот, батюшка ты мой, Ворох был мужик богатый, Гаранька парень важный, дородный, белый да румяный, и девушки от него не прочь, и отцы-матери не прочь; а в той же деревне, сударик ты мой, жила вдова Авдотья; старуха не старуха, а таки ещё в поре, а у неё, слышь, дочка Акулька – плёвая девчонка, поджаренькая, подслепенькая, так вот и вся-то с курицу, и прозвище дали ей «мокрая галка». Избёнка была у них плохая, жили богу ведомо как и чем, ну вот только-что не нищие, что по миру не ходили. Вот, отец ты мой, в ночи на летнего Ивана, что живёт в Петровке, Авдотья моя и пропала; как пропала паша Авдотья, так и нет её сутки, нет другие, нет и недели, и больше – а дочка не горюет ничего, ходит с парнями в кругах (хороводах) да распевает песенки. Спросят её: а где мать? – она молчит, либо не знаю, говорит; я-де за нею не хожу. Пропадала она таки долго, что люди не чаяли и видеть её, ан уж около нашего праздника, отколь ни взялась, опять тут стала. И никто не видал, когда и откуда она пришла: стало быть, ночью, либо не по земле шла. Станут люди спрашивать ее: Авдотья, где пропадала? – ничего не говорит, только тебе глазами поводит. Один спросит, другой спросит – молчит, ровно отнялся язык. Пришла осень – Авдотья поставила новую избу с косящатым окном, перевалила и двор, накрыла поветь, всё как быть надо у доброго хозяина, стала с людьми знаться и жить по-людски и хлеб-соль водить. Стали все дивиться, отколь Бог дал всё это Авдотье; бывало: наготы, босоты, изувешаны шесты – а теперя, и коты с оторочкой, и понева с прошвой, а на дочери – что праздник, то платок новый, – обнова за обновой. Стали приглядывать да прислушиваться – вот, сударь ты мой, как стали приглядывать да прислушиваться, то и видят, что у Авдотьи по ночам (вечером) огня в дому нет, а народу полна изба, и шум и гам. Что-де это такое? Никто не знает, а хорошего, надо быть, мало. Ну, пошли филипповки, пришёл мясоед, стали в народе налаживаться свадьбы: куда Авдотью не позовут, да где не почествуют, там и свадьбы нет; вот оно что. Либо невеста жениху, либо жених невесте, невесть с чего, зверем каким покажутся, либо и того хуже, скорбь да немочь нападёт, прикинется такое, чего прежде и не видывали. Дело худо; тут уж знать некуда концов девать, а выходит наружу, что Авдотья спозналась с нечистым. Прознали все люди про то, весь мир, а молвить боятся; всяк оберегает себя; вот и стали кучиться да кланяться Авдотье, кому в чем какая нужда, а денежки валят к ней валом. Глядят мужики – только плечами поведут, дивуются, а молчат: на дочке, на Окульке, шуба не шуба, шушун не шушун; и в золоте ходит и в соболях, во всём приходе нет и не было такой ни одной; женихи пороги обили, сваты да свахи дорожки проторили – а Авдотья ртачится ещё: не те, вишь, женихи!

Нечего делать, всё думается, это по грехам нашим; надо терпеть. Проходит год – Авдотья в церковь ни ногой; проходит другой – на духу не бывала, икон не подымывала. Стали люди говорить на весь мир, что с Авдотьей житья нет и никому не будет, что она, стало быть, совсем отшатнулась, отошла к нечистому; ну, говорить говорят и толкуют, да на том и порешат; а она своё.

Вот, батюшка ты мой, пришло время и Маркелу женить сына, и стал он засылать свах. Скажут свахе: ладно, покорно просим на смотренье; Маркел с сыном и поедет, а Авдотья выйдет на улицу, махнет руками на все четыре стороны, зальется хохотом да покатится – и пошла себе опять в избу; а там, как приедет Маркел с сыном, к невесте, то она тебе рёвом ревёт: нейду, говорит, за медведя – как я пойду за медведя!.. лучше, говорит, камень на шею мне, да в воду. А Авдотья, как прослышит об этом, говорит: «Ну, видно быть Маркелу сватом моим, а Гараньке зятем». Маркел, прослышав про это, говорит: «Пусть-де в глаза мне наплюют, коли станется это, не бывать этому вовек». Вот Авдотья пуще на стену лезет, озлобилась на всех, и проявилось много порченых и стали выкликать, что-де Авдотья колдунья и вся порча от неё, что портит она девок по ветру, из-за Маркелова сына, проча его за дочь свою, за Окульку.

Устрашились этого православные, стали просить стариков отвести Авдотью от нечистого. Вот и пошли, раз и другой и третий, стали приводить её к Богу – так куда, и навздым не даётся, хоть не говори! Пошли старосту просить, чтобы то есть унять Авдотью; староста был мужик простой, вот как-бы и я грешный, побранит её, побранит, да постращает – она и не глядит; учестит его винцом, да тем и оправится и опять за своё.

Дело худо; толковали, толковали миряне, что не берет-де её ничего, а ужь жить с нею, с Авдотьей, не приходится крещёному человеку и миру терпеть не в мочь. Вот и затеяли грех, задумали извести Авдотью. Человек десяток мужиков стакнулись и положили сделать дело. Ночь не за горами, прошла скоро, они подошли – всё темно в избе у Авдотьи, а ровно слышно там, что возятся. Ребята ввалились все вдруг в избу – не видать ни зги; говорят: «Авдотья, вздуй огня!» Она, где ни была, подошла к шестку, вздула огня, поглядела на мужиков да и спрашивает: вам что надо? – они к ней, да хотели было и того – а она, как топнет ногой да как взвизгнет – изба вся так и зашаталась ходенём, а она, обернувшись не то кошкой, не то собакой, шурк из-под них, да вон – только они её и видели. Мужики мои со страху не могли сотворить и молитвы: попадали, да друг друга за головы ловят, да за бороды теребят; ну, батюшка, один через одного, ползком, кувырком да насилу кой-как вывалились через порог да из сеней на карачках со двора!

Зареклись мужики мои, что и другу и недругу закажут ведаться с Авдотьей, и пошли, все пересказали Маркелу: “Что хочешь делай, – говорят, – а всей деревне через тебя не пропадать: думай, да либо жени сына на Окульке, что ли, либо поди, кланяйся бабе в ноги, неси гостинца, да отпросись; отпустит – хорошо; а нет – видно, судьба твоя!” Однако Маркел на это не рассудил податься, говорит: “Ещё поворожим, что Бог даст”. Тем временем Авдотья пуще прежнего мутит: знай портит народ, житья нет: кто встренется с нею, да не так поклонится, не полюбится ей – то, того гляди, беда, либо грех какой в доме и есть. Что делать? Одно говорят: ищите такого, чтоб знал силу, чтоб Авдотью одолел. Пристали к Маркелу все, говорят: “Как хочешь, дядя Маркел, а грех твой, над тобой встряслось, ты и выручай!”

И. Я. Билибин.

«Василиса возвращается домой с огнём». Иллюстрация к сказке «Василиса Прекрасная». 1899. © Акционерное общество «Гознак»

© Акционерное общество «Гознак»

Вот и нашли такого человека: жил он годов со сто, побольше, от деревни нашей не близко и не далеко, и уж такая про него слава прошла, что управлялся-де он и не с такими, как Авдотья. Ну, поехал наш Маркел, ездил никак с неделю, да о святках и привез этого старика. Только въехал в деревню – а у Авдотьи, слышь, все куры и запели петухом! Вот народ-то и прибодрился; Авдотыошка оробела. Старик живёт себе у Маркела – всё ничего, и стало потише на деревне, как будто новых проказ авдотьиных не слышно. Проходит крещенье – Маркел с сыном и поехал на смотрины и взяли с собой старика. Что там у них было до того – не ведаю; только сказывали, что старик до поры не ехал, и Маркелу ехать не велел; а как пришла пора, то и сказал, что теперь-де поедем.

Проведала об этом Авдотья, хочется ей выйти на улицу, чтоб, знаешь, своё дело сделать – так лих нет, что-то претит; она как бы ступить за порог, ан ноги-то назад едут, словно под ними земля осунулась. Так она, окаянная, сколько ни билась, поколе не воротился Маркел с сыном и со стариком, потоле на печи в избе и просидела, инно взвыла под конец, так что народ под окнами собрался! А Маркел сделал своё дело, как водилось, сговорил сына за отборную невесту, какой лучше не надо, и благополучно воротился со стариком. Пришло время ехать по невесту; народу на проводы набежало к Маркелу полна изба, повернуться негде; девки запели песню: «как Гаране мати голову чесала»; глядь – ан у Гараньки-то волосы на голове поломем пышат. Маркел испугался, подскочил, чтоб погасить – ан у самого бородища занялась, да пламя так всё лицо и окинуло! Как взревут они оба, и отец-то и сын, пали наземь, да и катаются. Народ всполошился, девки поперхнулись песней – не до неё, все врознь; мужики бросились к воде – а тут, сударь ты мой, как народ расступился, да старик, сидя в куту, увидал что делается, так усмехнулся только, да молвив что-то про себя, махнул рукой – так ничего-те и не бывало, огня нет и волосы целы и бородища цела.

Помаленьку образумились Маркел с Гаранькой, перекрестились; отец благословил сына, вышли на двор и сели в сани – а кони с места не идут, хоть что хочешь делай, храпят, прядут ушами да пятятся; а сами в поту стали, ровно кто их взмылил. Стали понукать, хлеснули кнутом, дернули кони – завертки пополам, гужи на четверо! Вот как!

Старик вылез из саней, обошёл поезд три раза по солнцу, дал лошадям зелья понюхать – и пошли. Дорогой ехали все хорошо, приехали к невесте – а там иной грех: у невестина двора нет ни ворот, ни калитки, вокруг одни глухие стены, а на избе и крыши нет. Старик только потряс головой, опять вылез из саней, взял из-под правой ноги, от следка, комочек снегу, обернулся на месте три раза, зачурался, бросил ком на избу – всё стало, как следно быть, и крыша и ворота есть.

Вот, батюшка ты мой, это ладно. Взяли невесту, поехали в церковь, повенчались и, слава богу, дело сделалось без помешки, всё благополучно. Приезжают к Маркелу; вот он встретил молодых, как следует, у ворот – рад-рад, что поезд прибыл, что всё кончено, потому, вишь, что боялся он за них, ещё не будет ли беды какой от авдотьиных проказ; встретил он молодых своих с иконою, осыпали их и хмелем, а они вошли в избу, сели за стол, и молодая-то красавица под фатой на золоте, а Гаранька в бористом кафтане с пуговицами, словно по-купецки. Дружка стал своё дело делать, прибирать всякие речи, чтоб потешить бояр и поезжан: «Эй, стряпухонька, поварихонька! Белы рученьки, скоры ноженьки; повыдь, повыступи от печи кирпичной, от столба перемычного; шевельнись, мотнись, не позёвывай; что есть в печи, всё на стол мечи!»

Вот и стали подавать всякие яства: подали одно, ан на столе одни черепья битые; подали другое, калёное уголье; свашеньки растерялись, дружка языка не доищется, позабыл все красны приговоры свои; все перепугались, что дело, стало быть, уж и вовсе не ладно. Вот старик наш поглядел, провёл рукой по бороде да и говорит: «Кто такой стол готовил, тому и есть надо, не миновать; подите, кланяйтесь Авдотье да зовите на свадьбу, на хлеб-соль, на коровай».

Побежали дружки – Авдотья дома, и с печи не слезала; глаза что жар горят; зла, зла, так что взглянуть на неё страшно, а, видно, не послушаться не смеет, накинула второпях на себя кой-какую одежу, платком на золоте подвязалась, пришла. Вошла она в избу Маркела, ровно вот сама не своя; креста на себя не положила, народу ни хозяину с хозяйкой не поклонилась, села за стол молча, глаза перед себя потупила, ни на кого не глядит; а яства все стали, как были – нет то есть ни черепьев, ни уголья. Отошёл княжеский стол, а старик всё молчит и не поглядит на Авдотью, ровно не его дело, и повели молодых на подклеть; Авдотья-то бы и вон, да ноги не слушаются! Вот как увели молодых, старик и поднял брови, и глядит на Авдотью во все глаза, а она так и затряслась: «Стой, говорит, Авдотьюшка; полно кошке таскать из чашки, пора и честь знать. Ведь у меня меньшой сын был твоему дедушке ровесник, так тебе со мной совладать будет тяжело; чтоб на нас с тобой добрые люди не плакались, так поди-ка ты сюда!» Она белей белья стала, вся дрожит, а подошла; старик развернулся, да как ляпнет её левшой наотмашь – Авдотья с ног долой, закричала разными голосами; уж ломало её тут, ломало – встала вдруг опять, отряхнулась, зашаталась, да как кинется в двери, да бежать; старик смеётся, а народ за нею, а она во все лопатки, да опростоволосилась и платок с головы потеряла – всё бежит; не успела добежать домой, как подымется вихорь престрашный, да как налетит на Авдотью вороньё, откуда берутся – вот туча тучей. Ну, она всё бежит, а вороньё, видимо-невидимо, все за ней, облепили кругом, что её и следочку не видать стало. Народ испугался и воротился, перекрестившись; никто в ночь не поспел и подойти к избе авдотьиной и не ведали, что там деется, что творится.

Вот на утро и пошла молва, что Авдотья-де побывшилась (скончалась). Все обрадовались, бегут к ней в избу, глядят – Окулька заперта в светёлке, а Авдотьи нет; в избе на полу лежит плат её, кичка, сарафан, рубаха, обутка – всё в чем вечор была Авдотья, а её нет. Вот, батюшка, нет её да нет, да так и не стало; и куда делась она, никто не знает, так и пропала. Вот и стали опосле догадываться, что расклевали Авдотью вороньё, а вороньё-то не простое, как и сама она не спроста шаливала, а то-де нечистая сила, которую старик напустил.

– Вот тебе, батюшка ты мой, и бывальщина; люба ли вашей милости? – спросил хозяин.

– Живёт, – сказал я, – ничего; тебя слушать можно; да только хотелось бы мне знать, давно ль всё это было?

– Да уж ражее место тому времени, – отвечал он, тряхнув седой головой. – Мне, пожалуй, что и не смекнуть. Гаранько-то, вишь, женился на родной тетке моего дедушки Карпа, а он жил на свете побольше ста годов; отец мой жил десятков восемь с прибавкой, в пугачёвщину был уж женат, а побывшился – есть тому годов с полчетверти десятка, коли не побольше – да вот и мне уж на седьмой десяток, быть шестой, аль седьмой год – а я из братеньников меньшак. Так вот и смекайте сами.

Григорий Квитка-Основьяненко