У моего друга детства и юности Андрюхи в прошлом году умер отец.

Много лет после инсульта жил он странно и однобоко, но жил. Я помню его совсем смутно: невысокий, полноватый, с залысинами, смешливый, добрый, веселый. Картавил, балагурил с нами, пацанами (но как-то смущенно и деликатно, сейчас понимаю), и много смеялся. Я Андрюху как-то спросил: вот ты высокий и худой, а отец у тебя почему-то низкий и такой… э-э, коренастый? Андрей говорит: «Я папу как-то спросил, вот как так, я высокий, а ты нет? Как так вышло? А он засмеялся и сказал, что в молодости тоже был высоким, а потом с возрастом утоптался». И мы с Андрюхой посмеялись. Смешно же сказал его отец. Родители Андрюхи к тому времени развелись, он остался с отцом, а мать уехала со старшей дочерью в Башкирию. И Андрюха переехал – до того он жил в пятиэтажке на Нефтяников, всего несколько домов от меня, а тут оказался в другом конце города, на Пермской, в «шесналке». Но продолжал ходить в нашу школу.

Я помню, были морозы, за сорок, белый пар заволок улицы, липко тащился за машинами, актированные дни, в школу не надо. Звонит Андрюха: приходи, дело есть. Я говорю: какое? С горки кататься? Солдатиков лепить? Чаи гонять? Да без вопросов!

– Не, мы переезжаем, – говорит Андрей через паузу.

– Чего?! Куда?!

И я пришел. И Пашка тоже, третий наш мушкетер. Ему еще дальше было идти, от деревяшек за «Тысячей мелочей». В сорокаградусный мороз, от которого березы скорбно стекленели и потрескивали, мы бегали вверх и вниз по лестнице и таскали с этажа какие-то вещи, коробки, узелки, плошки, чашки. Мы, дети, помогали, конечно, мелочь всякую утащить, книги по несколько штук, лампу какую, а взрослые – отец Андрея, его друзья с работы – таскали тяжелое. Мебель, что-то еще, и складывали в машину. Мы с Андрюхой и Пашкой выскакивали на улицу, разгоряченные, пар шел от нас. Мороз был страшенный. Во дворе никого не было, ни единого человека. Ледяная горка стояла одинокая и пустая.

Сложили все вещи в машину, и отец Андрея уехал на другой конец города. Нам места не хватило. Мы втроем поехали вместе с Андрюхой и Пашкой самоходом. Пошли на остановку и добрались на автобусе. Чуть не окочурились, пока его ждали. Да и в автобусе тоже был не месяц май. Приехали, а взрослые уже разгружаются. Новый дом Андрея – шестнадцатиэтажка, свежая совсем, таскать высоко, на десятый. Традиционно, лифт сломался, долго ждали лифтера.

А потом, когда все перетаскали, пили горячий чай на кухне, которая еще не была кухней.

Однажды Андрей говорит (уже позже, ближе к институту):

– Знаешь, я офигенно вкусные супы варю. Когда отец уезжает в командировку, я такие супы делаю – закачаешься, язык проглотишь.

– А отцу твоему нравится? – спросил я.

– А папа не знает.

Тут я, конечно, поразился.

– Это как?

– Я ему не говорю. А то узнает – и тогда мне всегда суп варить придется. Мол, давай, раз умеешь, вари. А так он думает, что я готовить умею только яичницу. Потому и не просит ничего готовить.

Вот это меня так поразило, что я до сих пор помню свое удивление. Продуманный у меня друг.

А потом мы, студенты, жили в Москве, и что-то никакого супервкусного супа от Андрюхи я не припомню.

Видимо, это был какой-то секретный рецепт. Для одинокого мужчины.

А еще Андрюха – из поволжских немцев, переселенных во время войны. Он говорил, что у них родственники в Германии живут. Это меня всегда тоже удивляло. Мой друг – и вдруг немец. А фамилия у него Башкирцев. Офигеть немецкая. Что-то не сходится. «Фон Башкирцефф, да?» Вот как так? Хотя скулы, светлые глаза и челюсть у Андрюхи явно как у Ганса какого-то. Я когда узнал, вгляделся. Нет, герр Башкирцефф, вы меня не обманете.

Мы вместе с Андреем окончили школу, потом вместе поступили в «Керосинку». А когда отучились, я остался в Москве и поступил в аспирантуру, а Андрюха вернулся в Вартовск. Потом рассказывает (Андрюха вообще редкий балабол, в хорошем смысле):

Отец так обрадовался, что родной сын дома, что начал кормить Андрюху одними редкими и вкусными деликатесами. А поскольку он с Урала, то деликатес в его понимании – это пельмени. Логично же. Отец, видимо, был не в курсе. Андрюха жил в общаге, а основное блюдо для студентов, бюджетное и быстрое, это как раз пельмени. Покупаешь в бумажных пачках, красных с белым, самые дешевые, и варишь. И ешь. Побольше кетчупа, майонеза и горчицы – и желудок набит. Пельмени к пятому курсу в общаге никто видеть уже не мог. От одного запаха, струящегося по коридору общаги, когда кто-то готовил на кухне, уже мутило.

И вот Андрюха вернулся. И отец на радостях: вот, сыночек, тебе пельмешков. Андрюха вида не подал, съел усилием воли и нахваливал что есть сил. А на следующий день – ему опять пельмени. Да, отец их сам налепил, сам мяса накрутил, сам тесто сделал. Но инстинкт студента не обманешь. Это они! Чертово мясо в чертовом тесте. Андрюха собрался и съел. Отцу сказал: вкусно, мочи нет, спасибо, папа, ты у меня лучший. Отец расцвел, конечно.

И продолжил кормить Андрюху пельменями. Он их много наготовил, когда узнал, что сын возвращается.

На третий день… или на седьмой… не знаю, на сколько хватило его силы воли, Андрюха все-таки не выдержал:

– Папа, не могу я ее, проклятую, больше есть!

В смысле, не икру, а пельмени. Отец изменился в лице. Пришлось Андрюхе все рассказать. Отец хохотал, конечно. И потом еще долго смеялся, вспоминая, и подначивал: что, сынок, пельмешек-то не сварить ли?

Веселый.

А потом однажды его разбил инсульт, он перестал ходить и превратился в ребенка во взрослом теле, хитрого, ленивого и жадного. И вот его не стало.

Детство остается где-то там, за горизонтом.

Вместе с шариковыми ручками, которыми мы играли в гонки на листе бумаги.

С портфелями, задубевшими на морозе, мы катались на них с горки и дрались ими же.

С городом детства, отсыпанном на песке среди нефтяных болот.