Начало 90-х. Систему советского образования еще не развалили, отлаженная годами и десятилетиями гигантская машина еще работала – хотя авторитет профессии учителя упал ниже плинтуса. Впрочем, как и любой настоящей профессии в то время… Советская рабочая аристократия за одну ночь превратилась в тыкву. А тогда как раз началась волна паники – ВИЧ, СПИД, мы все умрем, если не перестанем колоться многоразовыми шприцами и не покроемся слоем презервативов (я почти не шучу). И министерство образования дало команду: дети должны знать о СПИДе все.

То есть о сексе ладно, сами разберутся. Наша учительница биологии даже не появилась в классе, когда мы проходили параграф о половых органах и размножении хомо сапиенс. Когда мы в тот день пришли в класс, напускно посмеиваясь и подначивая друг друга, на доске было написано «Задание. Прочитать параграф такой-то». И все. Мы, конечно, весь урок ходили на ушах, кто-то даже попытался перенести рисунок из учебника на классную доску (нас спасло только отсутствие у героя художественного таланта), но чувствовалось в этом кураже некоторое… разочарование.

А вот СПИД. Это как предполагается, что у вас когда-нибудь будет машина, ездить вы еще не умеете и учитесь по таинственным рассказам тех, кто машину уже водил (или врал, что водил… или, как максимум, за руль трогал и по капоту гладил), но покрышки меняете виртуозно. В теории.

А на практике едва не теряете сознание, стоит проезжающей мимо свеженькой «девятке» моргнуть вам фарами. Какие уж тут покрышки…

Конечно, нас в какой-то мере выручали «автомобильные журналы», да и по кабельному самой поздней ночью начали показывать передачи о ремонте машины своими руками (…mélodie d’amour chantait le coeur d’Emmanuelle… пам-па-ба-па)…Там на заставке была юная «ламборджини», но молодой автомеханик в комбинезоне на голое тело возился обычно почему-то с потертой немецкой «легковушкой», иногда с двумя, обильно потея, а иногда вызывал себе на помощь целую команду помощников – видимо, сложный случай… Впрочем, я отвлекся, простите.

Но сам факт. Школа дала нам не секс, а СПИД.

До сих пор помню слово в слово свою объяснительную для Железной Кати, нашей классной:

«Я пропустил лекцию о вреде Спида, потому что все это давно знаю». Дата. Подпись. И я не лукавил – с моей тогдашней памятью я мог цитировать текст лекции слово в слово. Еще с первого раза, заметьте, а не с пятого. Ну и немного рисовался своей дерзостью, не без этого.

Катя прочитала объяснительную, кивнула. За ее жесткими голубыми глазами что-то мелькнуло. Она растянула губы в «ниточку», как делала всегда, когда прятала улыбку.

– Ничего не знаю! Сегодня на лекции должен быть. Точка, – сказала Катя.

На тот момент я еще не видел фильмов с актрисой Кэтрин Хепберн. Когда через много лет я посмотрел «Филадельфийскую историю», то сразу узнал – это же наша Катя! Стальная леди с осанкой балерины, красивым худым лицом и манерами бархатного диктатора. «У нее дома – тысяча кошек», – шептались девчонки. Ну не тысяча, тут они соврали. Кошек пять, шесть… не больше десяти. Ну двенадцать от силы. Катя вела историю и была влюблена в Древний Рим и Гая Юлия Цезаря. «Она сумасшедшая», – говорили девчонки, которые регулярно пили чай у нее в гостях. Я пожимал плечами. Влюбленность в мертвого гения никогда не казалась мне сумасшествием. Наоборот, я считал, что у нас крутая классная. С ней не было скучно.

Катя с порывистостью Говарда Хьюза увлекалась гороскопами, тайными доктринами, инопланетным вторжением, Блаватской, Кастанедой, «Как заводить друзей» Карнеги и Розой Миров, проводила в классе тесты «кто вы были в прошлой жизни» (мой ответ – храмовая танцовщица в Антарктиде, с момента перерождения прошло 5000 лет) и «твоя будущая профессия» (военный и артист цирка), эсминцем «Элдридж» и тайной плащаницы Христа, Бермудским треугольником и биоэнергетикой. Если бы в Вартовске было ролевое движение, Катя бы точно влилась в него и играла бы Галадриэль, странноватую королеву эльфов.

Благодаря Кате я одно время собирался стать учителем истории и правителем мира. Желательно одновременно.

– Лекция в пять часов. И не опаздывать! В этот раз так просто не отделаешься! – сказала Катя.

Я кивнул.

Уроки закончились, а лекция еще не началась. Времени было достаточно. Стояла весна. Сладковатый липкий аромат почек растекся по холодновато-прозрачному, с ледком по краям, воздуху.

Я вернулся домой из школы, разогрел суп в кастрюльке – он чуть не выкипел, потому что я одновременно читал «Фаворита» Пикуля (в сто пятидесятый раз) и увлекся. Я съел пахнущий дымом суп-пюре, не отрываясь от книги, затем зажарил колбасу до черноты и тоже съел. Страницы летели. Вслед за ними летели кружки сладкого чая и куски хлеба. Турецкие пушки грохотали над Очаковым, ревели башибузуки, великан Потемкин срывал повязку с мертвого глаза и говорил Екатерине: «Ужель я вам стал противен?», из желтого мертвого глаза сочилась одинокая слеза… Русские гренадеры Суворова лезли на стены Измаила… «Урррра, робя-яты». Это был восемнадцатый век, век героев, побед и преступлений. Я жил там. Мне представлялось, как я вхожу в лагерь русской армии, приближаюсь к шатру Потемкина, я в зеленом мундире со шпагой на перевязи, выходит Светлейший князь в роскошном халате и смотрит на меня вопросительно. «Светлейший, завтра турки будут атаковать, – говорю я. – Пойдут со второго редута в четвертом часу ночи. Нельзя спать!» И добавляю: «Очаков следует брать сейчас, сегодня, без промедления!» Великан пристально смотрит на меня сверху вниз, черная повязка на его глазу – из блестящего шелка, он говорит: «Благодарю. Все ясно». Я добавляю: «Берегись яда, Григорий Александрович. Зубов приказал тебя отравить». Красивое лицо великана, с мощной челюстью, перекосится на мгновение от боли. А затем побелеет от ярости. Затем князь успокоится, он что-то для себя решил. «Спасибо», – скажет Потемкин. Сунет руку в карман халата и достанет горсть бриллиантов – Светлейший всегда таскает их с собой вместо игрушек. «Держи», – скажет Потемкин и протянет мне. Бриллианты красивые, играют на солнце. «Нет. – Я помотаю головой. – Не надо мне награды. Я служу Отечеству». Пауза. «Береги себя, Гриша», – скажу я, повернусь и пойду, пока он приходит в себя… Надо успеть к машине времени. «А кто такой Зубов?» – слышу я в спину. Ничего, он узнает. Ку-ку, ку-ку, ку-ку… Кажется, это кукушка отбивает время.

Когда я посмотрел на часы, было пять минут шестого. Черт! Я вскочил, как ужаленный.

Это случилось. Я снова опоздал на лекцию.

* * *

Я бежал так, что в ушах свистел ветер, а в глазах – мелькали березы. Взмыленный, я ворвался в школу… Черт, куда?! Туда.

Малый актовый зал был набит битком. Из динамиков раздавался монотонный, но усиленный электроникой голос лектора. Кажется, ожидались слайды – экран был опущен.

Черт, как тесно. Кажется, сюда засунули наш класс, все параллельные и классы над год старше. Удивительно, но в зале сидело много взрослых. «Сядь», – зашипел мне кто-то. Я потыкался туда-сюда. Наш класс расположился где-то у самой сцены. Не доберешься. Кажется, самое время слинять… Поздно. Какая-то суровая женщина-дежурная отловила меня и приказала: садись здесь. На лавке в правом ряду, почти на «камчатке» пустовало единственное место – между незнакомой мне девчонкой и хмурым пожилым мужиком. «Может, я лучше к своим?» – «Без разговоров!» Я сел. Мужик потеснился и тоскливо вздохнул. Девчонка отвернулась.

Лектор громогласно бубнил все то, что я и так знал наизусть.

От скуки сводило зубы. Советский Союз убила не цена на нефть, а скука на политинформации. Честное слово. Вокруг меня умирала природа и живые люди превращались в серые от пыли веков каменные статуи.

– …таким образом, в результате научных исследований, – бубнил лектор-василиск, – можно считать установленным, что заражение… слайд, пожалуйста… что заражение… заражение…

– Вызывает возражение! – сказал я. Чисто для себя.

Шутка так себе, особенно на лекции по СПИДу. Но внезапно я почувствовал, как люди вокруг ожили и потеплели. Мужик негромко хмыкнул. Девчонка покосилась на меня, но ничего не сказала. У нее были темные красивые глаза.

И тут я начал острить.

Каждый актер знает момент, когда он ловит волну. Зрители реагируют на каждый жест, паузу, слово, даже интонацию. И ты можешь все. Ты управляешь вниманием зрителей. Они твои. Еще это называется «играть на кураже» или, по-простому, вдохновением.

И я поймал волну. Остапа несло и кувыркало.

Зная наперед весь текст лекции, я мог забегать вперед и импровизировать.

Круг хихиканья вокруг меня ширился. Каменные статуи превращались в живых людей. Мужик справа слегка побагровел, сдерживая смех. Пару раз к нам подходила дежурная – я тут же замолкал. «Тише, пожалуйста». – «Нет, ничего», – махнул ей мужик. Строгая дежурная оглядела нас подозрительно, но ушла. Кажется, она не поверила мужику.

Остаток лекции прошел «в теплой дружеской обстановке», как любили говорить в советское время. Когда лекция закончилась, мне стало даже немного жаль. Я только разошелся!

– Всем спасибо, – сказала завуч. – Поблагодарим Тимофея Ивановича за такую интересную, содержательную и очень полезную лекцию. А ну-ка, дружно…

– Спаа-си-бооо, – прогудел зал с облегчением.

Лектор кивнул. «Да-да, так я вам и поверил».

– Выхо-одим, не торопимся! – закричала завуч. – Меденцев, тебе особое предупреждение…

– Да я… – Меденцев по кличке Инженер был известный хулиган и задира. Опасный человек, я бы не хотел с ним пересечься.

– Меденцев! – повысила голос завуч. Инженер чего-то там пробурчал, я уже не слышал. Толпа школьников с тяжелым гулом двинулась на выход – точно стадо слонов Ганнибала через Альпы. «Не толкаться! – заорала дежурная. – Не толкаться!» Как будто это могло помочь.

Мужик встал, со стоном потянул спину. Затем оглянулся на меня.

Я сидел. Торопиться мне было некуда. Надо было подождать своих, они плелись в конце толпы. Мужик хмыкнул, как красноармеец Сухов: «Жена, говоришь?» Он легонько хлопнул меня по плечу, мол, молодец – и, переваливаясь, вдавился в толпу, идущую к выходу. Гул нарастал. Слоны шли. Альпы дрожали.

И тут я обнаружил, что остался наедине с девушкой.

– Встретимся после школы? – спросила девушка. Я посмотрел на нее с недоумением. – Завтра?

Кажется, она была на класс старше. Симпатичная, раскованная, с короткой челкой (вы помните эти чудовищные прически девяностых?). Какой пацан не мечтает о свидании с девушкой постарше? Которая так цинично и клево приглашает тебя (сама!) на лекции по СПИДу?

И тут я неожиданно, позорно растерялся.

Такого вопроса я не ожидал. Впрочем, как и такого эффекта. Мне стало страшно.

В голову не лезло ничего, кроме: «Ужель я стал вам противен?» Спасибо, блин, Григорий Александрович. Вы очень помогаете.

– Боюсь, – сказал я, откашлялся. – Последствия будут не такие…

– Что? – спросила девушка. В ее глазах появился холодок.

– Ну, я имею в виду, что… – Я замолчал. Я просто не знал, что имею в виду. Балбес. Хотелось сказать что-то остроумное, смешное, поймать волну снова – но волна ушла.

– Что наши с тобой дети…

«Какие дети?! Что я несу?!» Я хотел провалиться сквозь землю. Скажи: «Давай встретимся завтра, ага. Как тебя зовут?» – и все. Дурак! Дурак! Балбес! Но я не мог.

– Это же лекция по СПИДу…

У актеров и режиссеров есть поверье: второй спектакль всегда провальный. Они правы. Это был чудовищный второй спектакль.

Меня освистали.

Девушка пожала плечами, повернулась и ушла.

…Я брел домой в темноте, едва волоча ноги. Как Ганнибал, потерявший слонов, изгнанный всеми и преследуемый. Как князь Потемкин, срывающий повязку перед всесильной и любимой императрицей. «Ужель я стал вам противен?» Я представлял этот момент как никогда живо, и одинокая слеза стекала по моему мертвому желтому глазу…