103 года лучшему Спартаку всех времен и народов – Керку Дугласу[24]. Эта ямочка на подбородке долгие годы пела нам о свободе.

Все советские дети смотрели этот фильм по десять раз минимум.

Когда мы смотрели «Спартака» в кинотеатре, у нас было одно желание: чтобы рабы восстали и дали хозяевам в морду, со всей силы, – за то, что с людьми обращаются как с вещами. Эта несправедливость очень нас задела. Мы сидели в темноте, в кинотеатре, в духоте и сжимали кулаки. Ну же, гладиаторы, вас же учили драться! И когда Спартак сунул надсмотрщика мордой в борщ, весь кинотеатр в восторге заорал: так его, так! Свистели и кричали все! До сих пор помню.

Это когда мы из лагеря ездили кино смотреть. Несколько автобусов буйных пионеров, очарованных магией кино – и историей великой попытки. Великой неудачи.

Конечно, мы болели за восставших рабов. Когда сицилийские пираты предали наших, это была почти физическая мука. Как же так? Как?!

А потом, когда восставших разбили и поле было усыпано трупами, а победившие римляне искали Спартака… или его тело… Мы в зале затаили дыхание. И вот раненый Спартак собирается встать и сказать: «Я Спартак», чтобы прекратить это, потому что все потеряно, надежды нет, но не успевает. Встает один раб, затем другой, третий…

– Я Спартак! – говорит каждый.

И на словах «Я Спартак» в душе у нас поднималось особое чувство.

Потому что мы понимали, что это значит.

Человек рожден свободным. Спартак больше не вождь восстания, он и есть восстание. Он не один из них, он – каждый.

– О капитан, мой капитан…

– Я Спартак!

Бывший раб, заявляя это, говорит: «Я свободен». Идите на фиг, римляне. Моя свобода – во мне. Она мой воздух и моя кровь. Вы больше не сможете меня этого лишить.

А какая красивая Джин Симмонс в сцене, когда Марк Красс (он же великий британский актер Лоуренс Оливье) пытается ее соблазнить роскошной жизнью! У меня аж сердце замирало, когда я видел Варинию на экране. Лучше любой знатной римлянки в этих роскошных белых одеждах…

А эти кушанья на столе! Какое-то экзотическое желтое желе, еще что-то. Вариния отказывается есть (было даже немного жалко). А рядом с ней – высокий, надменный, властный, с безжалостно римским профилем Марк Красс. Он был велик в своей римскости. Когда я позже читал книгу Джованьоли, а затем и «Жизнеописания» Плутарха, там Марк Красс описан как полноватый, жуликоватый, жаждущий славы, не слишком умный и плохо воспитанный торгаш. А тут Лоуренс Оливье сыграл практически Юлия Цезаря (сцена в сенате, когда он забирает диктаторскую власть, это подтверждает) – умного, сильного, величественного тирана. Льва. У него была своя, львиная правда.

И сцена, когда Спартак дерется на мечах со своим другом. Невыносимая сцена – и по задумке, и по эмоциям. Чтобы спасти лучшего друга от мучительной смерти на кресте, его нужно убить. Быстро.

И смерть друга (его играет Тони Кертис). И прощание.

И распятие Спартака.

Когда толстяк везет сбежавшую Варинию прочь из города рабов и повозка останавливается у одного из крестов… Там вся дорога в крестах и умирающих рабах. Рим правит железной рукой. Рим все еще думает, что дело в недостатке жестокости…

И Вариния показывает новорожденного младенца Спартаку.

«Это твой сын, Спартак. Он свободен». Кажется, у всех в кинотеатре – у всех этих циничных и прожженных буйных подростков – навернулись на глаза слезы. Потрясающе.

Мы вышли из кинотеатра в жар, оглушенные и притихшие. Ярко, невыносимо ярко после полутьмы кинозала светило солнце. В ожидании посадки в автобусы мы расселись в тени кружком, как восставшие рабы в той сцене затишья, когда казалось, что все возможно, свобода рядом и восстание победит. И Спартак улыбался юной и смущенной Варинии… И ямочка на подбородке становилась еще заметнее.

Не люблю Кубрика, для меня он холоден и слишком рассудочен. И формален. Недавно пересматривал этот фильм и ругался про себя. Почти все в фильме казалось мне беспомощным, и слабым, и натянутым. Я смотрел и посмеивался – удивительно, как в детстве тебя может увлечь подобная ерунда. А потом посреди поля мертвецов вставал раб и говорил:

– Я Спартак!

И у меня опять свело затылок и по спине пробежал холодок. Как когда-то в том далеком кинотеатре. Я снова был там, среди италийских холмов. И это я говорил:

– Я Спартак!

И верил в это. Чертова магия кино.

Живи вечно, Спартак.