Бывало-живало – в некотором государстве был-жил царь и царица; у них родился сын Иван-царевич. Няньки его качают, никак укачать не могут; зовут отца:
– Царь, великий государь! Поди, сам качай своего сына.
Царь начал качать:
– Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
Царевич уснул и проспал трое суток; пробудился – пуще прежнего расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут; зовут отца:
– Царь, великий государь! Поди, качай своего сына.
Царь качает, сам приговаривает:
– Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
Царевич уснул и опять проспал трое суток; пробудился, еще пуще расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут:
– Поди, великий государь! Качай своего сына!
Царь качает сам, приговаривает:
– Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
Царевич уснул и опять проспал трое суток. Пробудился и говорит:
– Давай, батюшка, свое благословение; я поеду жениться.
– Что ты, дитятко! Куда поедешь? Ты всего девятисуточный!
– Дашь благословение – поеду и не дашь – поеду!
– Ну, поезжай! Господь с тобой!
Иван-царевич срядился и пошел коня доставать; отошел немало от дому и встретил старого человека.
– Куда, молодец, пошел? Волей али неволей?
– Я с тобой и говорить не хочу! – отвечал царевич, отошел немного и одумался: «Что же я старику ничего не сказал? Стары люди на ум наводят».
Тотчас настиг старика:
– Постой, дедушка! Про что ты меня спрашивал?
– Спрашивал, куда идешь, молодец? Волей али неволей?
– Иду я сколько волей, а вдвое неволей. Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, судил за меня высватать Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
– Хорош молодец, учтиво говоришь! Только пешему тебе не дойти – Ненаглядная Красота далеко живет.
– Сколь далеко?
– В золотом царстве, по конец свету белого, где солнышко восходит.
– Как же быть-то мне? Нет мне, молодцу, по плечу коня неезжалого, ни плеточки шелковой-недержалой.
– Как нет! У твоего батюшки есть тридцать лошадей – все, как одна; поди домой, прикажи конюхам напоить их у синя моря: которая лошадь наперед выдвинется, забредет в воду по самую шею и как станет пить – на синем море начнут волны подыматься, из берега в берег колыхаться, ту и бери!
– Спасибо на добром слове, дедушка!
Как старик научил, так царевич и сделал; выбрал себе богатырского коня, ночь переночевал, поутру рано встал, растворил ворота и собирается ехать. Проговорил ему конь человеческим языком:
– Иван-царевич! Припади к земле; я ты (тебя) трижды пихну.
Раз пихнул и другой пихнул, а в третий не стал:
– Ежели в третий пихнуть, нас с тобой земля не снесет!
Иван-царевич выхватил коня с цепей, оседлал, сел верхом – только и видел царь своего сына!
Едет далеким-далеко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор – что город, изба – что терем. Приехал на двор – прямо ко крыльцу, привязал коня к медному кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился.
– Ночуй, добрый молодец! – говорит ему старуха. – Куда тебя Господь понес?
– Ах ты, старая сука! Неучтиво спрашиваешь. Прежде напои-накорми, на постелю повали, втепор[103] и вестей спрашивай.
Она его накормила, напоила, на постель повалила и стала вестей выспрашивать.
– Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
– Хорош молодец! Учтиво говоришь. Я седьмой десяток доживаю, а про эту красоту слыхом не слыхала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает. Поезжай-ка завтра к ней, а теперь усни: утро вечера мудренее!
Иван-царевич ночь переночевал, поутру встал раненько, умылся беленько, вывел коня, оседлал, в стремя ногу клал – только его и видела бабушка! Едет он далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор – что город, изба – что терем. Приехал ко крыльцу, привязал коня к серебряному кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился. Говорит старуха:
– Фу-фу! Доселе было русской коски видом не видать, слыхом не слыхать, а ноне русская коска сама на двор приехала. Отколь, Иван-царевич, взялся?
– Что ты, старая сука, расфукалась, неучтиво спрашиваешь? Ты бы прежде накормила, напоила, на постелю повалила, тожно бы вестей спрашивала.
Она его за стол посадила, накормила-напоила, на постелю повалила; села в головы и спрашивает:
– Куда тя Бог понес?
– Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
– Хорош молодец! Учтиво говоришь. Я восьмой десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает; есть у ней на то ответчики: первые ответчики – зверь лесной, другие ответчики – рыба и гад водяной; что ни есть на белом свете – все ей покоряется. Поезжай-ка завтра к ней; а теперь усни: утро вечера мудренее!
Иван-царевич ночь переночевал, встал раненько, умылся беленько, сел на коня – и был таков! Едет далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор – что город, изба – что терем. Приехал ко крыльцу, прицепил к золотому кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился. Закричала на него старуха:
– Ах ты, такой-сякой! Железного кольца недостоин, а к золотому коня привязал!
– Хорошо, бабушка! Не бранись: коня можно отвязать, за иное кольцо привязать.
– Что, добрый молодец, задала тебе страху! А ты не страшись да на лавочку садись, а я стану спрашивать: из каких ты родов, из каких городов?
– Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила-напоила, втепор вестей поспрошала; видишь – человек с дороги, весь день не ел!
Тот час старуха стол поставила, принесла хлеба-соли, налила водки стакан и принялась угощать Ивана-царевича. Он наелся, напился, на постелю повалился; старуха не спрашивает, он сам ей рассказывает:
– Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру. Сделай милость, бабушка! Скажи, где живет Ненаглядная Красота и как до нее дойти?
– Я и сама, царевич, не ведаю; вот уж девятый десяток доживаю, а про эту Красоту еще не слыхивала. Ну да усни, с богом; заутро соберу моих ответчиков, может, из них кто знает.
На другой день встала старуха раненько, умылась беленько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко и вскричала богатырским голосом, сосвистала молодецким свистом. Крикнула по морю:
– Рыбы да гад водяной! Идите сюда.
Тотчас сине море всколыхалось, собирается рыба и большая, и малая, собирается всякий гад, к берегу идет – воду укрывает. Спрашивает старуха:
– Где живет Ненаглядная Красота, трех мамок дочка, трех бабок внучка, девяти братьев сестра?
Отвечают все рыбы и гады в один голос:
– Видом не видали, слыхом не слыхали!
Крикнула старуха по земле:
– Собирайся, зверь лесной!
Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает:
– Видом не видали, слыхом не слыхали!
Крикнула старуха по поднебесью:
– Собирайся, птица воздушная!
Птица летит, денной свет укрывает, в один голос отвечает:
– Видом не видали, слыхом не слыхали!
– Больше некого спрашивать! – говорит старуха.
Взяла Ивана-царевича за руку и повела в избу; только вошли туда, налетела Моголь-птица, пала на землю – в окнах свету не стало.
– Ах ты, птица Моголь! Где была, где летала, отчего запоздала?
– Ненаглядную Красоту к обедне сряжала.
– Того мне и надо! Сослужи мне службу верой-правдой: снеси туда Ивана-царевича.
– Рада бы – сослужила, много пропитанья надо!
– Сколь много?
– Три сороковки[104] говядины да чан воды.
Иван-царевич налил чан воды, накупил быков, набил и наклал три сороковки говядины, уставил те бочки на птицу, побежал в кузницу и сковал себе копье длинное, железное. Воротился и стал со старухой прощаться:
– Прощай, – говорит, – бабушка! Корми моего доброго коня сыто, я тебе за все заплачу.
Сел на Моголь-птицу – в ту же минуту она поднялась и полетела. Летит, а сама бесперечь оглядывается: как оглянется, Иван-царевич тотчас подает ей на копье кус говядины. Вот летела-летела немало времени, царевич две бочки скормил, за третью принялся и говорит:
– Ой, птица Моголь! Пади на сыру землю, мало пропитанья стало.
– Что ты, Иван-царевич! Здесь леса дремучие, грязи вязучие – нам с тобой поконец века не выбраться.
Иван-царевич всю говядину скормил и бочки спихал, а Моголь-птица летит, оборачивается.
«Что делать?» – думает царевич. Вырезал из своих ног икры, дал птице; она проглотила, вылетела на луга зеленые, травы шелковые, цветы лазоревые и пала наземь. Иван-царевич встал, идет по лугу – разминается, на обе ноги прихрамывает.
– Что ты, царевич! Али хромаешь?
– Хромаю, Моголь-птица! Давеча из ног своих икры вырезал да тебе скормил.
Моголь-птица выхаркнула икры, приложила к ногам Ивана-царевича, дунула-плюнула, икры приросли, – и пошел царевич и крепко, и бодро. Пришел в большой город и пристал отдохнуть к бабушке-задворенке. Говорит ему бабушка-задворенка:
– Спи, Иван-царевич! Заутро, как ударят в колокол, я тебя разбужу.
Лег царевич и тотчас уснул; день спит, ночь спит… зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала его будить, что ни попадает в руки – тем и бьет, нет, не могла сбудить. Отошла заутреня, зазвонили к обедне. Ненаглядная Красота в церковь поехала; прибежала бабушка-задворенка, принялась опять за царевича – бьет его чем ни попадя, насилу-насилу разбудила. Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился и пошел к обедне. Пришел в церковь, образам помолился, на все стороны поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; стоят они рядом да Богу молятся. На отходе обедни она первая под крест, он второй за ней. Вышел на рундук[105], глянул на сине море – идут корабли; наехало шесть богатырей свататься. Увидали богатыри Ивана-царевича и ну насмехаться:
– Ах ты, деревенская зобенка[106]! По тебе ль такая красавица? Не стоишь ты ее мизинного пальчика!
Раз говорят, и в другой говорят, а в третий сказали – ему бедно стало: рукой махнул – улица, другой махнул – чисто, гладко кругом! Сам ушел к бабушке-задворенке.
– Что, Иван-царевич, видел Ненаглядную Красоту?
– Видел, повек не забуду.
– Ну, ложись спать: завтра она опять к обедне пойдет; как ударит колокол, я тебя разбужу.
Лег царевич; день спит, ночь спит. Зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала будить царевича, что ни попадет под руки – тем и бьет его; нет, не могла разбудить. Зазвонили к обедне, она опять его бьет и будит. Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился – и в церковь. Пришел, образам поклонился, на все четыре стороны поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; она на него глянула – покраснела. Стоят они рядышком да Богу молятся; на исходе обедни она первая под крест, он второй за ней. Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море – плывут корабли, наехало двенадцать богатырей; стали те богатыри Ненаглядную Красоту сватать, Ивана-царевича на смех подымать:
– Ах ты, деревенская зобенка! По тебе ль такая красавица? Не стоишь ты ее мизинного пальчика!
От тех речей ему бедно показалось; махнул рукой – стала улица, махнул другой – чисто и гладко кругом! Сам к бабушке-задворенке ушел.
– Видел ли Ненаглядную Красоту? – спрашивает бабушка-задворенка.
– Видал, повек не забуду.
– Ну, спи; заутро я тебя опять разбужу.
Иван-царевич день спит и ночь спит; ударили в колокол к заутрене, прибежала бабушка-задворенка будить его; чем ни попадя бьет его, не жалеючи, а разбудить никак не может. Ударили в колокол к обедне, она все с царевичем возится. Насилу добудилась его! Иван-царевич вскочил скорехонько, умылся белехонько, снарядился и в церковь. Пришел, образам поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; она с ним поздоровалась, поставила его по правую руку, а сама стала по левую. Стоят они да Богу молятся; на исходе обедни он первый под крест, она вторая за ним. Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море – плывут корабли, наехало двадцать четыре богатыря Ненаглядную Красоту сватать. Увидали богатыри Ивана-царевича и ну над ним насмехаться:
– Ах ты, деревенская зобенка! По тебе ль такая красавица? Ты не стоишь ее мизинного пальчика!
Стали к нему со всех сторон подступать да невесту отбивать. Иван-царевич не стерпел: махнул рукой – улица, махнул другой – гладко и чисто кругом, всех до единого перебил. Ненаглядная Красота взяла его за руку, повела в свои терема, сажала за столы дубовые, за скатерти браные, угощала его, потчевала, своим женихом называла. Вскоре потом собрались они в путь-дорогу и поехали в государство Ивана-царевича. Ехали-ехали и остановились в чистом поле отдыхать. Ненаглядная Красота спать легла, а Иван-царевич ее сон сторожит. Вот она выспалась, пробудилась; говорит ей царевич:
– Ненаглядная Красота! Похрани моего тела белого, я спать лягу.
– А долго ль спать будешь?
– Девятеро суток, с боку на бок не поворочусь; станешь будить меня – не разбудишь, а время придет – сам проснусь.
– Долго, Иван-царевич! Мне скучно будет.
Скучно, не скучно, а делать нечего! Лег спать и проспал как раз девять суток. В то время приехал Кощей Бессмертный и увез Ненаглядную Красоту в свое государство.
Пробудился от сна Иван-царевич, смотрит – нету Ненаглядной Красоты; заплакал и пошел ни путем, ни дорогой. Долго ли, коротко ли – приходит в государство Кощея Бессмертного и просится на постой к одной старухе.
– Что, Иван-царевич, печален ходишь?
– Так и так, бабушка! Был со всем, стал ни с чем.
– Худо твое дело, Иван-царевич! Тебе Кощея не потребить[107].
– Я хоть посмотрю на мою невесту!
– Ну, ложись – спи до утра; завтра Кощей на войну уйдет.
Лег Иван-царевич, а сон и на ум нейдет; поутру Кощей со двора, а царевич во двор – стал у ворот и стучится. Ненаглядная Красота отворила, глянула и заплакала; пришли они в горницу, сели за стол и начали разговаривать: научает ее Иван-царевич:
– Спроси у Кощея Бессмертного, где его смерть.
– Хорошо, спрошу.
Только успел он со двора уйти, а Кощей во двор:
– А, – говорит, – русской кос(т)кой пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был.
– Что ты, Кощей Бессмертный! Где мне Ивана-царевича видать? Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери съели.
Стали они ужинать; за ужином Ненаглядная Красота спрашивает:
– Скажи мне, Кощей Бессмертный, где твоя смерть?
– На что тебе, глупая баба? Моя смерть в венике завязана…
Рано утром уезжает Кощей на войну. Иван-царевич пришел к Ненаглядной Красоте, взял тот веник и чистым золотом ярко вызолотил. Только успел царевич уйти, а Кощей во двор:
– А! – говорит. – Русской коской пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был.
– Что ты, Кощей Бессмертный! Сам по Руси летал, русского духу нахватался – от тебя русским духом пахнет. А мне где видать Ивана-царевича? Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери съели!
Пришло время ужинать. Ненаглядная Красота сама села на стул, а его посадила на лавку; он взглянул под порог – лежит веник позолоченный.
– Что это?
– Ах, Кощей Бессмертный! Сам видишь, как я тебя почитаю: коли ты мне дорог, так и смерть твоя дорога.
– Глупая баба! То я пошутил, моя смерть вот, в дубовом тыну заделана.
На другой день Кощей уехал, а Иван-царевич пришел, весь тын вызолотил. К вечеру ворочается домой Кощей Бессмертный:
– А, – говорит, – русской коской пахнет; знать, у тебя Иван-царевич был.
– Что ты, Кощей Бессмертный! Кажется, я тебе не раз говаривала: где мне видать Ивана-царевича? Остался он в лесах дремучих, в грязях вязучих, по сих пор звери растерзали.
Пришло время ужинать; Ненаглядная Красота сама села на лавку, а его на стул посадила. Кощей взглянул в окно – стоит тын позолоченный, словно жар горит!
– Это что?
– Сам видишь, Кощей Бессмертный, как я тебя почитаю: коли ты мне дорог, так и смерть твоя дорога.
Полюбилась эта речь Кощею Бессмертному, говорит он Ненаглядной Красоте:
– Ах ты, глупая баба! То я пошутил; моя смерть в яйце, то яйцо в утке, та утка в кокоре[108], та кокора в море плавает.
Как только уехал Кощей на войну, Ненаглядная Красота испекла Ивану-царевичу пирожков и рассказала, где искать смерть Кощееву. Иван-царевич пошел ни путем, ни дорогой, пришел к океану-морю широкому и не знает, куда дальше идти, а пирожки давно вышли – есть нечего. Вдруг летит ястреб; Иван-царевич прицелился:
– Ну, ястреб, я тебя застрелю да сырком съем.
– Не ешь меня, Иван-царевич! В нужное время я тебе пригожусь.
Бежит медведь.
– Ах, Мишка косолапый! Я тебя убью да сырком съем.
– Не ешь, Иван-царевич! В нужное время я тебе пригожусь.
Глядь – на берегу щука трепещется.
– А, щука зубастая, попалась! Я тебя сырком съем.
– Не ешь, Иван-царевич! Лучше в море брось; в нужное время я тебе пригожусь.
Стоит царевич и думает: когда же наступит нужное время, а теперь голодать пришлось! Вдруг сине море всколыхнулось, взволновалось, стало берег заливать. Иван-царевич бросился в гору. Что есть сил бежит, а вода за ним по пятам гонит; взбежал на самое высокое место и взлез на дерево. Немного спустя начала вода сбывать; море стихло, улеглось, а на берегу очутилась большая кокора. Прибежал медведь, поднял кокору, да как хватит оземь – кокора развалилась, вылетела оттуда утка и взвилась высоко-высоко! Вдруг откуда ни взялся – летит ястреб, поймал утку и вмиг разорвал ее пополам. Выпало из утки яйцо да прямо в море; тут подхватила его щука, подплыла к берегу и отдала Ивану-царевичу. Царевич положил яйцо за пазуху и пошел к Кощею Бессмертному. Приходит к нему во двор, и встречает его Ненаглядная Красота, в уста целует, к плечу припадает. Кощей Бессмертный сидит у окна да ругается:
– А, Иван-царевич! Хочешь ты отнять у меня Ненаглядную Красоту, так тебе живому не быть.
– Ты сам у меня ее отнял! – отвечал Иван-царевич, вынул из-за пазухи яйцо и говорит Кощею:
– А это что?
У Кощея свет в глазах помутился, тотчас он присмирел, покорился. Иван-царевич переложил яйцо с руки на руку – Кощея Бессмертного из угла в угол бросило. Любо показалось это царевичу, давай чаще с руки на руку перекладывать; перекладывал-перекладывал и смял совсем – тут Кощей свалился и помер.
Иван-царевич запряг лошадей в золотую карету, забрал целые мешки серебра и золота и поехал вместе со своей невестой к родному батюшке. Долго ли, коротко ли – приезжает он к той самой старухе, что всякую тварь: рыбу, птицу и зверя допрашивала, – увидал своего коня.
– Слава богу, – говорит, – Воронко жив!
И щедро отсыпал старухе золота за его прокорм – хоть еще девяносто лет живи, и то не прожить! Тотчас снарядил царевич легкого гонца и послал к царю с письмом, а в письме пишет:
«Батюшка! Встречай сына; еду с невестой Ненаглядной Красотой».
Отец получил письмо, прочитал и веры неймет:
– Как тому быть! Ведь Иван-царевич уехал отсель девятисуточный.
Вслед за гонцом и сам царевич приехал; царь увидал, что сын истинную правду писал, выбежал на крыльцо встречать и приказал в барабаны бить, музыке играть.
– Батюшка! Благослови жениться.
У царей не пиво варить, не вино курить – всего много. В тот же день веселым пирком да за свадебку. Обвенчали Ивана-царевича с Ненаглядной Красотой и выставили по всем улицам большие чаны с разными напитками: всякий приходи и пей, сколько душа запросит! И я тут был, мед-вино пил, по усам текло, во рту не было.