Я жил в работниках в селе Романовке Балашовского уезда у крестьянина Королева. Как раз на третий день Масленицы сноха хозяина Марья уговорила мужа ехать к родным в село Кошелево. Я поехал с ними за кучера. Дорогой грудной ребенок Марьи раскричался, и удержу ему нет, уж она и так и сяк – не унимается да и только. Приехали. Я выпряг лошадей, вхожу в избу, а ребенок Марьин заливается на все голоса. И что ему ни делали – кричит и кричит. Призвали бабку, что от крику лечит. Взяла она его, пошептала, внесла во двор курам под насест, а потом в чело печки головой пихала – не помогает, еще пуще кричит. Взяла опять Марья ребенка тешить[15]. Кое-как поужинали, легли спать. Марья положила ребенка в люльку, качает, а он-то ревет. Не вытерпела мать, да и скажи: «Чтобы тебя черти забрали, проклятого». После этого ребенок тише стал плакать, а потом и заснул.

Не помню, долго ли я спал, только вдруг слышу голос Марьи: «Мамынька». Просыпаюсь, смотрю, Марья теребит мужа: ведь Аксютки-то нет. Я вскочил. Марья плачет. Все повскакивали, суетятся: кто на полати, кто под печку заглядывает. Вышли во двор, стали искать, и все молитву творим. Вошел это я в хлев, где лошади стояли, – Господи Иисусе, – в санях лежит ребенок, завернутый в пеленках, и только всхлипывает. Схватил я его, принес в избу. «Вот, – говорю, – Марья, ведь загубила бы ты ребенка». А она схватила ее и залилась горькими слезами. «Век, – говорит, – не буду, и другу и недругу закажу». Вот какое оно, проклятие-то.