Лера

Завязываю волосы в высокий хвост и собираю грязную посуду, загружая её в посудомоечную машину.

— Ой, да оставь ты, — возмущается мама на мою активность, — я сама всё потом уберу. Лучше чай нам завари.

Молча наливаю воду в чайник и ставлю его на плиту. Да, у моих родителей нет электрического чайника, потому что папе кажется, что «вода вскипячённая на огне делает вкус чая особенным».

— Ты посмотри, как там печенье, а я пойду гляну не проснулся ли Матюша. — продолжает мама.

— Не нужно, я в комнате радионяню оставила. — но мама, не обращая внимания на мои слова, покидает кухню.

Вздыхаю.

Так всегда.

И хоть я стараюсь как можно чаще привозить Матвея к родителям, они всё равно скучают. Особенно мама, она была очень близка с Виолеттой и для неё внук сейчас единственная отдушина.

В дом Шакурова мама с папой отказываются приезжать, считая именно его виновным в смерти их дочери. А если учесть, что позже я вышла замуж за этого мужчину…

Для них и я теперь предатель.

Мне иногда кажется, что они отказались бы от меня в тот день, когда я стала Шакуровой, если бы не боялись в моём лице потерять связь с Матвеем.

Загрузив посудомойку, выбираю нужный режим и нажимаю старт.

Под мерный шум воды, проверяю готовность печенья, которое мы в тандеме с мамой приготовили, уложив Матвея на дневной сон.

Я полностью осознаю, что все эти старания и суета исключительно ради внука, но усиленно делаю вид что не замечаю холодности ко мне самых близких людей.

Задевает ли меня это?

Уже не так сильно, как раньше.

Со временем обида притупилась, превратилась в привычную. Наверное, я просто смирилась с тем, что для них я навсегда останусь «той, кто предала память сестры». И никакие оправдания, никакие объяснения не смогут этого изменить.

Вздыхаю, вынимая из духовки противень с золотистым печеньем. Запах ванили и корицы наполняет кухню, создавая иллюзию уюта и тепла. Но на душе по-прежнему холодно и одиноко.

Ставлю противень на специальную поставку остывать, когда мой лежащий на столе мобильный оживает, нарушая тишину кухни привычной мелодией.

Один взгляд на экран и всё моё внутреннее равновесие разбивается об инициалы абонента.

А.Ш.

Чёртовы буквы, выжигающие клеймо на моём сердце.

Сдвигаю боковой рычажок, отключая звук, и переворачиваю смартфон экраном вниз.

Пусть я поступаю по-детски, но сейчас не хочу с ним разговаривать.

Неделя прошла с того нашего разговора, когда Айдар выдвинул претензию по поводу моего общения с другом детства.

Неделя молчания, напряжения и игнорирования.

Внезапное появление няни с ребёнком оставило ситуацию нерешённой.

Шакуров, как обычно, занял позицию холодной отчуждённости. Заморозил всё вокруг своим равнодушием. И если раньше в таких случаях я сама инициировала продолжение разговора, пыталась найти компромисс, сгладить острые углы. Но сейчас…

Не пошёл бы он?.. Вместе со своими запретами, объяснения которым дать не может.

Снова он ураганом ворвался в мои мысли, сметая напрочь хрупкую эмоциональную стабильность.

Оживший маминым голосом динамик радионяни, оповещает меня о том, что Матвей проснулся.

Наливаю в стакан молоко и ставлю его греться в микроволновку.

На маленькую тарелочку кладу два печенья и ставлю её на столик для кормления.

— Лера, смотри кто у нас проснулся. — говорит мама, входя в кухню с малышом на руках, который тут же радостно кричит, заметив меня.

— Мама.

— Матвей, это Лера! — в очередной раз поправляет его мама.

— Мам! Перестань, прошу!

А вот это меня действительно задевает.

Лично я готова стерпеть в свой адрес всё, но когда дело касается ребёнка, держать баланс не получается.

— Отучала бы ты его так к себе обращаться, — говорит, сажая Матвея в стульчик, — чтобы в будущем, когда он всё узнает, тебе не пришлось сожалеть.

Иногда мне кажется, что моя мать спит и видит, как повзрослевший Матвей обвиняет меня во всех смертных грехах.

Я пытаюсь её понять, правда. Но не получается.

Два года назад у меня не было выбора. И она это знала, но предпочитает делать вид, что это не так.

Достаю из микроволновки молоко, переливаю в поильник и ставлю его перед Матвеем.

— Поговори с Шакуровым. — снова поднимает сложную для меня тему. — Мальчик уже достаточно подрос чтобы оставаться с ночёвкой у нас дома.

Сажусь за стол и наблюдаю за тем, как она ломает на небольшие кусочки печенье и подаёт их Матвею.

Не знаю, как подобрать правильные слова, чтобы донести ей что дело не столько в Шакурове, сколько во мне самой.

Звучит абсурдно, но я не хочу оставлять Матвея наедине со своими родителями. Потому что знаю, что мама воспользуется ситуацией на полную. Она считает, что я поступаю неправильно, скрывая от мальчика информацию о его родной матери.

И сколько бы я не пыталась объяснить ей что для подобных разговоров он ещё слишком мал, меня упрямо не хотят слышать.

У неё своя правда, у меня — своя.

Именно поэтому я пока не готова оставлять сына здесь на более длительное время.

— Мы уже скоро поедем. — внутреннее желание как можно скорее покинуть дом родителей, тисками сдавливает грудную клетку.

Полчаса спустя усаживаю Матвея в детское автокресло, пристёгиваю ремни и дав ему в руки небольшую игрушку, захлопываю дверь.

— Лера, жду вас во вторник. — бросает мама, когда я сажусь за руль.

— Мы обязательно приедем. Пока! — запускаю двигатель и бросив взгляд в зеркало заднего вида, улыбаюсь сыну. — Ну что? Поехали домой?

Пока еду знакомым маршрутом, то и дело бросаю взгляд на лежащий на пассажирском сиденье телефон.

На нем три неотвеченных звонка.

И все от Айдара.

Это неожиданно тревожит.

Такого рвения дозвониться до меня раньше за ним не наблюдалось.

По-хорошему стоило бы перезвонить и узнать в чём дело, но стерва во мне жить спокойно не хочет.

Въезжая в ворота, чувствую, как меня стремительно покидают остатки той лёгкости, которую испытываю каждый раз, как оказываюсь за пределами территории Шакурова.

Паркую автомобиль у крыльца и, забрав сына, иду в дом.

Стоит только войти, и напряжение сковывает меня до основания. Невидимые нити тревоги оплетают, душат, лишают воздуха.

Бросаю беглые взгляды по сторонам, пытаясь визуально определить, дома Айдар или нет. Напрасная трата времени. Конечно же сделать это мне не удаётся. Шакуров не из тех мужчин, кто оставляет видимые следы своего присутствия.

Скинув балетки, поднимаюсь на второй этаж.

Собираясь к родителям в гости, няню на сегодня я отпустила, поэтому до конца дня провожу время с сыном.

Ближе к вечеру Матвей становится вялым и капризным. Личико горит, глазки тусклые, сонные.

Измерив температуру, с сожалением делаю вывод, что малыш заболел.

Созваниваюсь с нашим педиатром и описав ей симптомы, получаю рекомендации. Жаропонижающее, обильное питьё, постельный режим. Всё как обычно.

Дав ребёнку лекарства, укладываю его спать.

Время явно для сна неподходящее, но в его нынешнем состоянии не до режима.

Включаю радионяню и максимально тихо выхожу из детской.

Спустившись в кухню, завариваю себе кофе.

Беру кружку и сажусь за стол.

Верчу в руках телефон, на мгновение задумавшись над тем, чтобы позвонить Айдару, но буквально сразу отметаю эту мысль.

В попытке отвлечься захожу в одну из социальных сетей.

Бездумно листаю ленту, просматривая фотографии, видео, новости.

До тех пор, пока на мой телефон не приходит сообщение с неизвестного номера, с вложением в виде файла.

Руки начинают мелко подрагивать, потому что на интуитивном уровне я уже догадываюсь что там увижу. И мне бы удалить это послание не читая, но я мазохистски желаю видеть…

Одно движение пальца и взгляд стопорится на том, что заставляет мои внутренности сжаться в болезненном спазме.

Фотография небольшая, зернистая, сделанная, очевидно, тайком. Но даже плохое качество не скрывает главного.

В центре кадра Айдар. А рядом с ним она . Высокая блондинка с длинными, ухоженными волосами. Она одета в облегающее красное платье, подчёркивающее стройную фигуру.

Мой муж приобнимает улыбающуюся девушку за талию, словно так и должно быть. Будто это его право.

На заднем фоне вход в известный в нашем городе отель. Место, где обычно останавливаются важные гости, где проводят деловые встречи. И не только деловые…

Внутри всё переворачивается. Дыхание перехватывает. В глазах темнеет.

Усмехаюсь, в то время как во рту растекается горечь. От осознания что он даже не скрывается.

Ненавижу.

Как же я тебя ненавижу, Шакуров.

Картинка застывает перед глазами, словно кошмар, воплощенный в пикселях.

И тут же, будто подчиняясь всем известному закону, экран телефона оживает, загораясь ненавистными инициалами…