Январь 1775 года. Москва, Российская империя

Меня всегда удивляли такие персонажи. Это слабоумие или отвага? А может, беспринципность и уверенность в собственных силах, возведённая в абсолют? По идее, одно и то же. Ещё ситуация показала, почему народ не любит церковников — не путать со священниками.

Не успел я вернуться в усадьбу и проверить сына, как Антип доложил о посетителе. Мол, отец Амвросий, тот самый позёр, отпевавший Анну, просит его принять. Интересно, чего ему надо? Весь народ сейчас на поминках, которые я проигнорировал. Не люблю это действо. Ещё с прошлой жизни. Однако нельзя нарушать обычаи, поэтому для обитателей усадьбы и гостей накрыли столы. Естественно, публику разделили аж на три части. Первая — моё окружение, включая директора школы. Вторая — охрана, управленческий состав, мастеровые, работники мастерских и ученики из Вешняков. Третья — прислуга. Вот такая кастовая система. Дворянин фон Шик никогда не сядет за один стол с Вороблёвским, так как тот крепостной. Зато спокойно разделит трапезу с его сыном, ибо тот получил вольную сразу после рождения.

Поп не зашёл, а вплыл в кабинет, где я сидел за секретером, разбирая бумаги. Так, мне удаётся не думать об Анне. Если ничего не делать, то просто мрак. Сразу перед глазами встаёт её образ, и мне хочется выть от тоски или кого-нибудь убить. Поэтому лучше окунуться в мир чисел. Более детальный разбор будет позже, но уже пришли почти все отчёты от основных шереметевских хозяйств. Поэтому я сижу с открытым гроссбухом, где записаны прошлогодние показатели, сверяя их с новыми. Мозгодробительная работёнка, надо заметить.

Отец Амвросий весь какой-то круглый. Выпирающий из-под рясы живот, лоснящееся лицо с куцей бородёнкой и ладошки с короткими пальцами. Всё напоминало шарик. Добавьте к этому глубокосидящие маленькие глазки — и получится весьма неприятная картина. Только мне с ним детей не крестить. А выслушать авторитетного человека нужно. Кстати, сам гость является настоятелем церкви Успения Пресвятой Богородицы в Вешняках, монументального сооружения, куда ходят обитатели Кусково по будням. К этому приходу мы и относимся. В субботу к нам приезжает священник рангом пониже, окормляя паству в дворцовой церкви.

Я в принципе не молюсь и в церкви редкий гость, но играю по общепринятым правилам. Надо денег — даю. Справлять обряды крепостным не мешаю, даже обеспечиваю народ зимой транспортом. Ну, приспичило человеку помолиться, а в Вешняки постоянно возят грузы. Вот богобоязненные люди этим и пользуются.

— Чем обязан вашему визиту? Управляющий должен удовлетворять все запросы, идущие со стороны церкви.

На самом деле я сильно урезал бюджет, выделяемый настоятелю. Это мой батюшка зачем-то разбаловал окрестных попов, хотя обычно славился своей бережливостью. Пётр Борисович себе ни в чём не отказывал, но тратил деньги с умом. Может, спонсируя церковь, он замаливал грехи? Ведь граф потерял четверых из шести детей. Остались только я и Варя. Особенно тяжело старшему Шереметеву было потерять двадцатичетырёхлетнюю Анну и тринадцатилетнего Бориса-Порфирия. Младенческой смертью в это время никого не удивить. Также сильным ударом для моего здешнего отца стала скоропостижная смерть супруги.

Вот некоторые подлецы в рясах этим и пользуются. Ведь очень легко воздействовать на человека, находящегося в расстроенных чувствах. Психика окружающих гораздо слабее, чем у людей из будущего, но надо учитывать фактор мракобесия, пестуемого церковью. Да и большей частью религий, насколько я помню.

Забавно, но отец Амвросий подтвердил мои умозаключения.

— Ваше сиятельство, позвольте слово. Дело богоугодное, не терпящее отлагательства.

— Я слушаю.

— В Вешняках ныне много народу, Ваше сиятельство. Школа, мануфактуры, мастерские, где множество работников с семьями, ещё ученики. Получается, количество людей прибавилось вдвое и продолжает расти, и мой храм уже не вмещает всех желающих. Ведь к нам идут из Кусково с окрестными деревнями. Вот я и задумал построить южнее Вешняков новую церковь. Место там благодатное, народ богобоязненный, прихожан хватит. Души требуют окормления, без храма люди маются, а грех множится.

— Понимаю, — киваю словам попа, сдерживая ухмылку. — Но при чём здесь я?

— Казны церковной на такое не хватит. Я до вас и до других помещиков просил — отказывают. То нет денег, то не время, то не место. Хотя это их деревни в округе расположены с людишками крепостными. Однако время самое подходящее. Весна на носу, можно начинать закладку, к зиме фундамент возведём, а на следующий год за стены примемся. Вот и пришёл к вам, как к главному благодетелю окрестных мест. Вы ведь столько всего построили в последнее время. Вам и храм больше всего нужен. Чтобы люди видели — граф о душах их печётся, не только о теле.

Хороший заход, но мимо. Насколько мне известно, вешняковский храм может вместить гораздо большее число людей, чем туда сейчас ходит. Мотивы Амвросия тоже понятны. Ему надо карьеру делать, слухи говорят, что дяденька весьма честолюбивый. А строительство нового храма — это огромный плюс. Теоретически можно пригласить священника в дворцовую церковь на постоянную основу. Лучше обсудить эту идею с местными авторитетами.

— Я уж и место присмотрел. На пригорке, у дороги, — продолжил гость, неверно истолковавший моё молчание. — Видно будет издалека. Мастера есть толковые из Мологи. Как они камень кладут! Деньги нужны, Ваше сиятельство. Тысяч сто на первое время. Камень, лес, работа, отделка, утварь церковная. Дело не быстрое, но Божье. Мы средствами сами распорядимся, чай не первый раз, опыт есть.

— Сто тысяч? Не многовато? Помнится, батюшка мой возвёл дворцовую церковь в четыре раза дешевле. Правда, мастера и материалы у него были свои. Но эта цена уже с отделкой и иконостасом. А какая там роспись! Не в каждом большом храме есть что-то похожее. Я точно знаю цену, бумаги как-то видел. Вы же предлагаете за более внушительную сумму возвести только стены. А ведь есть ещё купола, колокол и много всего.

Делаю вид, что вникаю в просьбу попа, хотя мне хочется быстрее выставить его за дверь. На душе стало особенно мерзко от таких разговоров. Наверное, священник подумал, что я в нужном состоянии, и решил продавить проект храма прямо сейчас.

— Сто — немного для такого дела. Потом и другие люди начнут помогать. Вы человек состоятельный, нужной суммой располагаете. А храм-то на века! Люди будут поминать графа Шереметева добрым словом, — зачастил Амвросий. — Господу такие пожертвования угодны. Вдвойне, втройне потом возвращается. Вам оно особенно надобно нынче. Анна Ивановна, царствие ей небесное и вечный покой, прихожанка была добрая, чистая, богобоязненная. Я её причащал перед смертью, исповедовал. Светлая душа! Хоть и тяжко ей было, но о душе своей она не забывала. В том числе о том, что жили вы с ней без венчания и благословения. Сами понимаете — грех это. Большой грех.

С трудом сдерживаясь, решаю дослушать этого проходимца до конца. Брешет он. Анна находилась в совсем плохом состоянии, когда вызвали попа. Он просто не мог её нормально исповедовать. А причащать человека без сознания вообще нельзя.

Многозначительно смотрю на гостя, давая ему продолжить разговор.

— Не мне вас учить, Ваше сиятельство, и не мне судить. Я человек маленький, слуга Божий. Но Господь всё видит. Смерть Анны Ивановны не случайность. Это знак и напоминание. Думаете, Господь такие вещи оставляет без внимания? Живёте в богатстве и славе, а главное, забыли. Про церковь забыли. О душе своей грешной тоже.

— И поэтому я должен дать денег на новую церковь?

— Да! Новый храм в Вешняках — это искупление! Пожертвуете — тогда Господь простит. Грехи вам отпустит и на детей ваших милость прольёт. Мальчик ведь выжил, это тоже знак. Пусть растёт с Божьей благодатью. А коли откажете — сами понимаете, на чью душу вина ляжет. Не на мою. Я своё дело делаю, о пастве пекусь. А вы уж решайте. У вас ведь ещё детишки будут. Надо о них тоже подумать.

Хотелось воскликнуть: «Да что ты, чёрт побери, такое несёшь⁈» С серьёзной миной втирать человеку такую чушь? Хотя надо учитывать окружающую реальность и мой молодой возраст. Ведь вначале многие люди удивлялись моим взрослым и необычным суждениям. Гость просто не в курсе, считая меня обычным богатеем, ни в чём себе не отказывающим. Даже Анна как любовница вписывается в эту картину.

— А ещё пора сделать ремонт в дворцовой церкви и поставить сюда постоянного батюшку, — похоже, поп вошёл во вкус и решил сразу получить максимум от ситуации. — Так же…

Договорить он не успел. Я вскочил с места так быстро, что священник не успел отшатнуться. Первый удар пришёлся в скулу. Амвросий полетел на пол, зажимая разбитое лицо. Второй удар — в живот, когда он пытался встать на четвереньки. Третий — снова по жирному пузу, вывалившемуся словно грыжа. Мерзкое зрелище.

Хотелось просто забить насмерть это ничтожное существо. Какой циничной мразью надо быть, чтобы связывать смерть Анны с грехами и вымогать за это деньги?

Тут в комнату ворвались фон Шик и Ермолай. Словак схватил меня за руки, а дядька оттащил за плечи, зажав в медвежьих объятьях. Парочка баламутов будто караулила за дверью. Почему «будто»? Так и есть. Хотя я вроде вовремя остановился.

— Барин, полноте, — бормотал Ермолай. — Убьёте ведь грех на душу возьмёте. Потом разбирательствами замучают.

— Уберите это кусок дерьма, — произношу тихо, показывая, что уже успокоился. — Выкиньте его из усадьбы, чтобы глаза мои его не видели. Никогда!

Дядька схватил скулящего клирика за шкирку и потащил его на выход. Он тоже не любил попов, хотя постоянно демонстрировал показную религиозность.

— Гауптлинг, вам надо успокоиться. У нас доктор в подвале сидит, а вы ещё священника побили, — прежде чем выйти, произнёс фон Шик.

Он прав. Но покой мне только снится. Вернее, закрыв глаза, я сразу вижу образ Анны. Есть одно средство забытья, которое я ранее избегал. Просто не было повода, каждый день жизнь дарила новые впечатления, в основном положительные.

— Антип! — не успеваю позвать слугу, как он появляется на пороге. — Вина! Нет, настойку, бутылку. Лучше две. И меня ни для кого нет. Всех гони вон!

* * *

Сижу в кресле у окна. Смотрю на голые ветки в парке и думаю, что второй раз остался один. Первый раз, когда в прошлой жизни собственная семья выгнала меня из моего же дома. Второй — когда Анна умерла.

Разница? В первом случае меня предали. Во втором — нет. Но результат один. Пустота.

Беру бутылку с подоконника и наливаю новую стопку. Настойка моего производства. Персиковая. Вроде градусов тридцать, пьётся как вода, но тепло растекается по груди.

Знаю, что пить нельзя. Надо взять себя в руки, растить сына, заниматься делами, биться с Потёмкиным. Но сейчас плевать. Потому что Анны нет. А без неё ничего не имеет смысла.

Наливаю ещё. Пью. Вспоминаю, как сидел в нетопленой избе в той, прошлой жизни, и пил точно так же. Один. Смотрел в стену и не видел ничего. Думал о том, зачем вообще жить.

Тогда я не нашёл ответа. Сначала оказался в тюрьме, потом война и скорая смерть. А теперь похожая ситуация. Тот же круг. Та же боль.

Граф Шереметев, миллионер, владелец десятков предприятий, друг наследника престола, сидит в своём дворце и пьёт, потому что не знает, как жить дальше.

Вспоминаю лицо Анны. Её голос. Как она говорила: «Николенька, не хмурься». Вспоминается много всего. Картинки проносятся перед глазами, будто калейдоскоп. А теперь ничего нет.

Наливаю снова. В теле приятная пустота. Голова тяжелеет. Но это лучше, чем трезвая ясность. Без алкоголя сложнее терпеть боль.

Мысли переходят на сына. Ему пока три дня. Как он будет расти без матери? Тем более для высшего света мальчик — бастард. Но он жив, а Анна мертва.

Я знаю, что это не ребёнок виноват. Роды — всегда риск, тем более в этом времени. Но знание не помогает. Тяжёлое, липкое, мерзкое чувство сидит внутри и шепчет: «Если бы не он, она была бы жива».

Прогоняю эту мысль. Она неправильная. Глупая. Но мысль возвращается, как только я перестаю контролировать себя.

Помогает настойка. Алкоголь притупляет эмоции. Я пью и чувствую, как боль отходит на второй план. Не исчезает — нет, она теперь всегда со мной. Но становится тише.

Вспоминаю, как в прошлой жизни тоже пил. В избе, без света и тепла. Пил, потому что не хотел жить. Тогда я умер. Сейчас мне всё равно.

Стакан пустеет. Наливаю ещё. За окном темнеет. Поднимаю стакан.

— За тебя, Анна, — произношу в пустоту. — Ты была лучшим, что у меня было в двух жизнях.

Пью до дна и наливаю снова.

Постепенно мысли перескакивают в прошлое, а скорее будущее. Звучит как бред. Хотя моя ситуация и есть галлюцинации или фантастика. Просто бред не бывает столь реалистичным.

Человек, посмотревший на меня со стороны — пускающего слюни и ноющего на жизнь — презрительно скривит рот. Мол, совсем мужик потерял человеческий облик. Ещё из-за бабы. Угу. Все такие бывалые, умные и… бесчувственные. Что вы знаете о душевной боли? Как бы себя почувствовал сторонник критик, когда понял, что его предали самые дорогие в мире люди? Никому не желаю такого.

Моё настоящее имя — Иван Сергеевич Подскользин. Обычный человек из поволжского города. Стандартная семья, просто родители умерли как-то слишком быстро. И незаметно. Вернее, я просто не обратил на это внимания, погружённый в свои дела. Осознание пришло потом, когда было поздно.

У меня была семья, там в будущем. Я женился через два года после того, как отслужил срочку. Пришлось малость побегать по горам, но я не люблю об этом вспоминать. Главное — вернулся живой и здоровый. Встретил красивую девушку. Жена Надя, дочери: Настя и Ленка. Я любил их. Не так, как в книгах пишут со всякими телячьими нежностями, а по-мужски, молча. Работал. Так, меня научил отец. Лучшим проявлением любви является забота о близких, когда ты готов отдать для них всё. Что я и делал. Найти себя в родном городе не получалось. Ну не бизнесмен я, а промышленность в начале нулевых начала семимильными шагами идти в ад. Поэтому пришлось выбрать другой путь — вахты.

Сначала я был простым рабочим на стройках. Потом меня заметил начальник — парень толковый, ответственный. Предложил стать прорабом. Я согласился, ведь платили больше. Но приходилось ездить на Север. Месяцами не был дома. Чуть позже я стал снабженцем, обнаружив талант к этому делу. Ведь рабочих необходимо обеспечивать не только едой, но и множеством других вещей. Приходилось постоянно мотаться по стране. Организация у нас крупная, ещё и строился объект стратегического значения. Надо ведь гнать национальное достояние в Китай. Как же без этого?

Семья привыкла. Жена перестала ждать, дочерям звонил всё реже. Но деньги я привозил исправно. Квартира в новостройке, машина, шубы, телефоны, репетиторы. Всё лучшее. И только для них. Ну не умею я зарабатывать иначе. Альтернатива — мизерная зарплата в родном городе, одновременно развивающемся и депрессивном.

Я думал: «Вот доработаю, накоплю, тогда и отдохну. Посижу с внуками. На рыбалку схожу. Ну, хоть в следующем году на море все вместе съездим».

Не доработал.

Сердце. Сначала давило, потом прихватило — инфаркт. Мне стало плохо прямо на складе, среди ящиков с болтами и катушками. Повезло, что рядом находились люди, а дело было в городе. Реанимация, больница. Вроде пришёл в себя, но работать временно запретили. Сказали, надо реабилитироваться и отдохнуть месяца полтора. Лучше два. На работе всё поняли и оплатили больничный, заодно отпускных отвалили сразу за два года.

Думал, семья поддержит. Жена приедет, всё-таки Сибирь не Антарктида. Никто не приехал. Один раз позвонила Настя. Спросила, где деньги на учёбу. Я сказал, что болею. Она сказала: «Пап, ну ты поправляйся. Только деньги найди, а то скоро последний курс, надо заканчивать универ». И всё. Младшая чуть позже написала пару дежурных слов в мессенджере и добавила смайлик.

Деньги я перевёл. Сразу за год, ещё и на другие дела подкинул. Ведь семья — им важнее. А у меня как раз отпускные. Хотя было обидно.

Когда меня выписали из больницы, и я вернулся домой, ключи от замка уже поменяли. Вещи сложили в две сумки. Они ждали меня в коридоре. Жена сказала: «Мы не можем больше жить вместе, Иван. Ты постоянно в разъездах. Дети тебя почти не знают. А я ещё не такая старая, хочу пожить нормально. Мой коуч по отношениям говорит, что ты давно бесперспективный. И всегда им был. Я просто потеряла столько лет! Давай расстанемся спокойно. Тем более у меня давно новая жизнь. Прощай».

Я не ругался и не скандалил. Взял сумки и уехал в деревню. В дом бабушки, который не продали, потому что он никому не нужен. Ни воды, ни газа, ни тёплого туалета. Печка, дрова, колодец. И тишина. Только я бывал в доме, возвращаясь из командировок, поддерживая в нём жизнь. Вот и пригодилось.

Забавно было остаться одному и голому как сокол, когда тебе сорок пять. Зато ипотеку выплатил, как и кредит на машину. Только всё имущество оформлено на жену. Это по истечении времени я понял, что нельзя было соглашаться. Жильё и машину спокойно можно разделить. И никто не мешал мне начать жить по-человечески. Но… тогда я был в шоке. При родных детях вдруг остаться одному и никому не нужным. Больно! Вы даже не представляете как.

Я решил немного переждать, успокоиться и пожить в деревне. Не получилось. Там я начал пить. Сначала понемногу, чтобы спокойно засыпать и не мучиться от раздражающих мыслей. Потом больше, чтобы совсем не думать. Потом всё время, потому что без водки было невыносимо. Так и сидел в холодной избе, смотрел на замёрзшие окна и вспоминал, как Настя маленькая обнимала меня за шею и говорила: «Папа, я тебя люблю». А потом эта же Настя сказала по телефону: «Пап, ну ты поправляйся, только деньги найди».

Так прошёл год. Начался второй. С работы звонили, пытаясь вернуть ценного специалиста, но всё без толку. Деньги ещё были, я ведь немного откладывал на чёрный день. Да и не нужно много деревенскому пьянице. Самогонный аппарат свой, огород есть. Иногда местные звали на шабашки, соглашался, если был вменяемым.

Потом спьяну ввязался в драку с соседом, продолжил с участковым. Тюрьма. Пять лет за применение насилия к сотруднику при исполнении. Могли дать больше, а могли меньше. Плевать.

Затем вербовщик. СВО. Контракт, подписанный не глядя. Плевать.

Два месяца учебки. Первый бой. Немного протрезвел, поняв, что жизнь всё-таки приятная штука. Второй штурм, противное и страшное жужжание дрона. Вспышка. Всё.

А потом я открыл глаза в странной комнате. В зеркале — чужое лицо. Молодое, красивое, холёное. Камзол, кружева, дядька-наставник, слуги и много денег. Теперь я Николай Петрович Шереметев, граф.

Второй шанс.

Я тогда подумал: «Вот оно. Теперь заживу». Решил, что буду жить для себя. Но окружающая реальность оказалась жестокой. Никогда бы не подумал, что мой народ жил в столь скотском состоянии. И я решил помогать людям.

А потом появилась Анна и перевернула всё. Она не просила денег. Не требовала титулов. Анна просто была рядом и любила меня. Я же в ней просто души не чаял. И не мог поверить в свалившееся чудо. Тогда я понял, что это и есть счастье, которое нельзя променять на все блага мира. Полтора года лучшего времени в моей жизни! Плевать на мнение света и кого бы то ни было. Мы просто наслаждались друг другом, строили планы. Это было волшебно!

Я боялся только одного — потерять её, потому что она и есть счастье. Иногда по ночам я просыпался и смотрел, как спит Анна — тихо, ровно дышит, волосы разметались по подушке. И думал: «Господи, только бы не отобрали».

Забрали.

Дрожащей рукой наливаю новый стакан ставшей безвкусной настойки.