— Тут ты права. Да, унесла. Безусловно. И сделала бы это снова в любой день недели. Я имела в виду, что ты не объявляла это местом преступления.

Щеки Ребекки вспыхнули красным, порывшись белыми пятнами. Лайла лишь однажды видела её в таком гневе.

— Не смей со мной умничать. Я — твой вышестоящий офицер, и ты должна проявлять ко мне хоть каплю уважения.

Лайле удалось сдержаться от саркастического салюта, но она не смогла не вставить:

— Если бы ты вызвала криминалистов и кинологов сразу, как свидетель сообщил о возможном похищении, или хотя бы когда мы узнали, что отпечатки принадлежат пропавшему человеку, мы бы уже нашли Грейс Монтегю или хотя бы знали, куда её уволокли. Сразу после того, как я ушла из леса, ливануло. Все следы размыло. Кто знает, что еще мы потеряли?

Снаружи кто-то поперхнулся — тем самым щекочущим кашлем, который невозможно остановить.

— Кто там? — рявкнула Ребекка.

Вошел Тони Бэлхем, инстинктивно пригибаясь, чтобы в него не попало ни крепкое словцо, ни теннисный мяч.

— Виолетта с ресепшена звонила сказать, что суперинтендант уже поднимается, шеф. И он не в духе. Подумал, вам стоит знать заранее.

Ребекка закрыла глаза и вздохнула.

— Спасибо, Тони. Есть идеи, что ему нужно?

— Что-то связанное с пропавшей важной персоной, — ответил Тони. — Виолетта говорит, он звучал разъяренным.

— Только не говори мне, что эта персона — Грейс Монтегю.

Тони уставился на свои ботинки.

— Это всё, что она мне сказала.

Ребекка швырнула мячик в корзину для мусора.

— Думаю, Тони, — сказала Лайла, — нам с тобой лучше оставить босса наедине с мыслями. — Она попятилась к двери, но Ребекка остановила её взглядом.

— Вы остаетесь здесь, инспектор Ронделл.

Когда Тони вышел с озадаченным видом, Лайла подошла к Ребекке.

— Мне правда жаль. Я знаю, что не должна была туда ходить. Я была на взводе, но это не оправдание. Я не соображала.

— Да, не должна была, и да, не соображаешь. Ты слишком вовлечена эмоционально. А теперь давай то, что нашла.

Лайла осторожно достала из кармана куртки пакет для улик и положила на стол Ребекки фотографию в целлофановой обертке.

Натянув перчатки, Ребекка вытащила снимок стерильным пинцетом.

— И это ты называешь уликой, которая могла быть уничтожена из-за моей халатности? Эту фотку мог обронить кто угодно и когда угодно. Ты хоть представляешь, сколько народу топчется в Нью-Форесте каждую осень?

— Много, шеф. Но сомневаюсь, что у них при себе фото моей лучшей подруги.

Ребекка замерла.

— Это Эллисон? Я видела только её снимки времен исчезновения.

Лайла кивнула.

— Здесь ей года четыре. Мы по очереди катались на её трехколесном велике. Посмотри, что написано на обороте.

Ребекка перевернула фото.

— «Посмотри, какие у неё большие глаза». Прямо как «Бабушка, почему у тебя такие большие глаза»? Из «Красной Шапочки»? — Она замолчала. Пятна на её щеках начали бледнеть. — Ты не можешь быть настолько глупой.

— Что? — Теперь чесалась и правая рука Лайлы. Левая — к потере работы, правая — к получению трудовой книжки на руки.

— Откуда мне знать, что ты её не подбросила? — спросила Ребекка.

— Ты знаешь, что я бы этого не сделала.

— Я это знаю. И еще я знаю, что если бы ты решила подбросить улику, ты бы сделала это чертовски изящнее. Но прокуратура тебя не знает. И они не будут в восторге от того, что ты «совершенно случайно» нашла фото своей пропавшей подруги посреди ночи, в одиночку. А адвокат защиты обязательно добьется исключения этого снимка из материалов дела, потому что им плевать на то, что ты «никогда бы так не поступила».

Теперь молчала Лайла. Ребекка была права. За одну бессонную ночь Лайла могла загубить дело, раскрытия которого ждала двадцать пять лет.

— Прости, шеф. Просто я нутром чую: тот, кто это написал, и забрал Эллисон. И мы можем найти и её, и Грейс Монтегю. Я понимаю, ты захочешь отстранить меня из-за личной заинтересованности, но я должна вести это дело. Что мне сделать?

Ребекка потерла лицо, словно пытаясь стереть этот день.

— Ты можешь свалить с моих глаз и сделать то, что я велела вчера: поезжай на квартиру Грейс, а потом допроси ту грибницу.

— Слушаюсь, шеф.

В коридоре раздался знакомый громогласный бас «Доброго утра!», ворвавшийся в общий отдел. Это был Граучо.

— Что ты скажешь ему о деле, обо мне и о фото? — Лайла убрала руки за спину и почесала ладони. Зуд только усилился.

— Это я беру на себя.

— Спасибо, Ребекка.

Ребекка предостерегающе подняла палец.

— Для вас я по-прежнему госпожа старший инспектор. Мы еще очень нескоро вернемся к именам.

— Да, мадам. — По крайней мере, она всё еще «инспектор».

— Еще бы не «да, мадам». Тебе бы сейчас кланяться и пол подметать. — Ребекка помолчала, беря чашку с кофе. — Самое паршивое во всем этом, — сказала она уже тихим и мягким голосом, — это то, что ты никого не попросила о помощи.

— Была середина ночи, шеф. Самая глухая рань.

— Да, была. И ты была одна в лесу, где только что произошло похищение. Ты подвергла себя опасности.

— Я об этом не думала.

— Само собой. А должна была. И должна была позвонить мне.

Лайла почувствовала, как на сердце потеплело.

— Ты права.

Они обменялись взглядом — без слов, но с тем внутренним родством, которое Лайле пока не удалось разрушить.

— И, пожалуйста, будь осторожнее, — добавила Ребекка уже как подруга, а не начальница. — Похититель выбрал тебя не просто так. Возможно, следующей он хочет видеть тебя.

Глава 12. Последнее предупреждение

Ты испытала меня, но потерпела крах,

Не только в сказке, но и в своих мечтах.

Как видишь, я всегда найду победный путь,

Так что брось фокусы и к делу приступай, забудь

О вольности, иначе сердце я твое достану,

Как сделал с той, что по соседству. Я не стану

Такого делать без нужды. Мне нужен твой рассказ,

Готовое убийство, мой сценарий и приказ

Для копов — «Лис и Гуси». Действуй, не ленись,

И на последнее предупрежденье оглянись:

Золушка умрет, пока рассвет не озарил карниз.

Сколько бы раз Кейти ни перечитывала это стихотворение, слова не укладывались в голове. Запах крови из комнаты через холл делал всё остальное нереальным. Самым близким столкновением со смертью в её жизни было прощание с телом бабушки через несколько часов после её кончины. Но то было совсем другое. Все ждали этой смерти целый месяц, включая саму бабушку. Она умоляла банши подать голос. И то, что лежало потом на кровати в доме престарелых, могло быть мягким восковым изваянием. Ни крови, ни вывернутых внутренностей. То, что делало бабушку бабушкой, ушло, оставив лишь пустую оболочку.

В той же другой писательнице оказалось так много крови. Кейти то и дело поглядывала на дверь, ожидая, что из-под неё вот-вот вытечет багровая река.

Она не слышала, как вырванное сердце женщины продолжало биться на окровавленной ладони Волка, но крики, сопровождавшие эту расправу, до сих пор эхом отзывались в её ушах. Никто не должен видеть собственное сердце.

Ноги Кейти подкосились, когда она подошла к столу. Руки дрожали, но она не чувствовала их, когда положила пальцы на клавиши пишущей машинки. Теперь она знала, на что способен Волк. Иллюзии выбора больше не существовало. Если она не сделает то, что он просит, он будет просто похищать новых и новых писателей, пока один из них не подчинится.

Это была её работа, её призвание. Сосредоточься на буквах. Одна буква за другой, одно слово, затем другое. Это всё, что она делает. Просто расставляет слова в определенном порядке, доставая их из головы.

Но это ведь была неправда, верно?

Отогнав чувство вины, которое грозило утопить её, Кейти уставилась в окно. Какая-то мысль не давала ей покоя. Что сказала та несчастная женщина через холл? Что она выписала бы себе путь на волю, если бы могла?

Кейти выпрямилась, в её голове начал оформляться план. Волк последовал тому, что она написала — по крайней мере, отчасти. Её слова действительно обладали силой, а значит, и она сама тоже.

Возможно, вплетая свои сюжеты, Кейти сможет заставить его оставлять улики для полиции так, чтобы он сам об этом не догадался.

Если он собирается сделать её своей сообщницей, она сделает его своим.

Глава 13. Сироты

— Комната Грейс в той стороне. — Фрэнсис Кербишли, соседка Грейс Монтегю по дому, улыбнулась Лайле, но глазами «выстрелила» в Джимми. Она грациозно шла по коридору с белым ковровым покрытием; на ней был бежевый костюм для отдыха, а мелированные волосы были закручены в небрежный пучок. Во всем доме — самом большом на улице дорогих особняков в Лимингтоне — пахло элитным кофе и свечами «Jo Malone». Только представьте: покупать свечи за двести фунтов, а потом просто их сжигать.

Лайла и Джимми следовали за ней по широкому коридору с гигантскими потолками и вычурными обоями, мимо черно-белых фотографий Грейс и Фрэнсис, позирующих по отдельности или вместе в разных европейских городах, и мимо огромной цветочной композиции из черных тюльпанов, бордовых роз и белых лилий, оплетенных плющом и гипсофилой.

Лайла редко испытывала зависть — разве что при виде пар, которые прожили вместе так долго, что их руки казались единым целым, — но сейчас она ощутила её холодный укол. Ей не нужны были деньги Грейс — в них не было ничего настоящего. Она хотела той легкости, которую дают деньги. Всё здесь буквально кричало: «Я богата и чертовски красива» на диалекте «Слоун-рейнджеров» [прим. пер. — золотая молодежь Лондона], приехавших в свой загородный дом.

Фрэнсис указала на фото, где они с Грейс были в Париже:

— Её дядя одолжил нам свой джет и устроил частное шоу в «Мулен Руж», где нас учили танцевать канкан.

Джимми с застенчивой улыбкой взглянул на Лайлу. Однажды она была свидетельницей его способностей к канкану во время исполнения «Lady Marmalade» в караоке.

Она улыбнулась в ответ, а затем наклонилась, чтобы рассмотреть фото. Лайла уже видела в сети снимки Грейс, сопровождающей дядю в Аскоте и на других светских раутах, но это фото по-настоящему подчеркивало её красоту. Высокие скулы, большие глаза, ямочка на подбородке. Она была такой симметричной, что могла бы сойти за изображение, созданное нейросетью, если бы не родинка на виске — слишком высоко, чтобы считаться «мушкой». С её деньгами Грейс могла бы удалить её в мгновение ока; то, что она этого не сделала, заставило Лайлу проникнуться к ней симпатией.

Взгляд Грейс тоже подкупал. Она побывала во всех этих потрясающих местах, вроде Флоренции — города, в котором Лайла мечтала побывать, но видела только в фильме «Ганнибал», — однако выглядела грустной. Одинокой. Словно эти пейзажи были для неё нереальными, и она тосковала по чему-то настоящему. Богатство приносило комфорт, но не могло залатать пустующее сердце.

— Вы можете рассказать нам о дяде Грейс? — Лайла уже наслушалась о нем по телефону от Ребекки, пока они ехали сюда. Макс Тернер-Бридлинг, брат матери Грейс, подал официальную жалобу на то, что исчезновению его племянницы не был присвоен высший приоритет. Граучо был в ярости на Ребекку за то, что та не пошла наперекор ему, своему начальнику, и не настояла на ночных поисках в лесу.

— Он, пожалуй, самый богатый человек из всех, кого я знаю, и его почти никогда не бывает рядом — слишком занят. Но он заботится о Грейс. Когда её мама умерла от рака, дядя Макс взял Грейс к себе, потому что её отец не справился. Грейс тогда было года два. Её отец покончил с собой через год или около того.

Значит, Грейс тоже была сиротой. Лайла потеряла родителей в восемь лет. Они возвращались после выходных в Корнуолле, когда в них врезался грузовик. Любимой песней её мамы была «There is a Light That Never Goes Out» группы The Smiths. Лайла любила в шутку говорить, что песня оказалась пророческой; как она и рассчитывала, это всегда заставляло людей ежиться и менять тему.

Их смерть содрала «липучку» с её мира. Больше не к чему было прилепиться, нечему было остановить её мозг от «разгона», нечему было удерживать её на земле — кроме Эллисон. Эллисон держала её за руки, говорила, когда Лайле это было нужно, и просто сидела рядом, когда Лайла могла только плакать. Сироты знают, что такое потеря, лучше многих.

На одном фото Грейс, сделанном на Испанской лестнице в Риме, она приподнимала подол белого летящего платья, подражая модели, но выглядела скорее как маленькая девочка, играющая в переодевания.

— Когда это было снято?

— В прошлом году. Мы проводили лето в Италии.

Лайла провела лето в паршивом отеле на острове Уайт — две ночи, после чего пришлось вернуться в Нью-Форест из-за кражи со взломом в местном супермаркете. Они жили в двух совершенно разных мирах.

— Нам посчастливилось остановиться в отеле «Хасслер», в пентхаусе. — Фрэнсис произнесла это название так, будто они обязаны были его знать. Лайла знала, но притворилась, что нет.

— Он знаменитый? — спросил Джимми. Благослови его бог.

— Там жила Одри Хепберн — мой кумир! — когда снималась в «Римских каникулах». И Грейс, естественно, захотела там остановиться из-за своей тезки. — Фрэнсис сделала паузу, будто ожидая вопроса «а кто такая Грейс Келли?», но Лайла не стала ей подыгрывать.

— Мы можем взглянуть на комнату Грейс? — поторопила она. Ей казалось, что стены коридора начинают на неё давить.

Фрэнсис привела их в большую спальню с кремовыми стенами и атласным постельным бельем цвета ежевичного джема — точь-в-точь как пятнистая сыпь на руках Лайлы. Аккуратные подушки лежали на идеально заправленном покрывале. Дорогие кремы для лица с псевдомедицинскими названиями выстроились на туалетном столике в строгую линию. Корзина для бумаг была пуста, душевая кабина сияла. Единственным признаком того, что здесь живет живой человек, была стопка учебников на прикроватной тумбочке с розовыми язычками закладок-стикеров.