1979 г., 1 октября,

Москва, Бульварное кольцо.

Мысли под вечер

Я шёл по бульвару в сторону Чистых прудов, и на душе у меня было муторно. Встречу с Линией Девять я позорно провалил, это яснее ясного. Решил обойтись своими силами, продемонстрировать силу интеллекта, хватку настоящего Штирлица – и облажался по полной программе.

Зачем Десантнику вообще понадобилась эта встреча, я так и не понял. Хотел выяснить мои настроения? Убедиться, что я намерен и дальше выполнять возложенную на меня миссию? Вариант с намерениями разузнать что-то о работе группы отметаем сразу – он ни о чём меня толком не спрашивал.

Хотя – стоп! Он-то, может, и не спрашивал, зато я сам охотно выложил ему массу ценных сведений. И ведь как радовался, как наслаждался впечатлением, произведённым на собеседника! Выходит, цели своей Линия Девять всё же добился – если считать за таковую получение информации?

Так, а что я ему, собственно, открыл такого, чего он не знал? Факт сотрудничества с КГБ? Вздор, подбирая кандидата для миссии, он и его партнёры из СВР именно на такой вариант и рассчитывали – так что он разве что получил подтверждение. А что, это, между прочим, тоже информация, и весьма ценная. Значит – ставим плюсик. Линии Девять, не мне. Я же зарабатываю жирный минус.

Дальше. О ликвидации группы наблюдателей он знал и без нас. А вот то, что мы сумели взять и заставить говорить одного из её членов, об этом он узнал от меня. Как и о том, что часть Десантников из состава второй группы живы и находятся у нас.

Идиот? Ещё какой. Заслуженный, законный минус.

Третье. И, пожалуй, самое важное. Сведения о том, что мы знаем или, по крайней мере, догадываемся, в каком направлении следует вести дальнейшие поиски. А именно – в Латинской Америке. Кстати, это единственный момент, когда он поделился со мной информацией.

Плюсик? Уж точно не мне. Вряд ли Линия Девять проговорился случайно – скорее уж ему было нужно, чтобы я это услышал. Я и услышал. И что теперь делать с этой информацией? Послушно идти, как ишак за болтающейся перед самым носом морковкой?

И наконец – попытка объясниться по поводу «мелких недоразумений» вроде похищения Виктора или нападений, которые устраивали оставшиеся временно без присмотра подчинённые. Что ж, объяснения эти я проглотил. Почему? Может, потому, что подсознательно хотел поверить собеседнику? Это вполне объяснимо: если такого доверия нет, то и миссия моя теряет всякий смысл.

Плюс? Или очередной, уже третий по счёту минус? Поди разбери…

Но в одном я, кажется, не ошибся. Если бы о предстоящем контакте узнал генерал, чёрта лысого мне удалось бы поговорить с шефом. Слишком профессионально он подготовился к встрече: подстраховка в виде телефонного звонка, минимальный интервал времени на принятие решения, тщательно спланированные пути отхода… Да что там, он просто уклонился бы от встречи! И что бы мы тогда выиграли? Ровным счётом ничего. Зато теперь…

А что, собственно, теперь? Невнятные намёки и ещё более невнятное обещание встречи? Ни канала для связи, ни иного способа обмена информацией Линия Девять не оставил. Предполагается, что он наблюдает за мной и в нужный момент выйдет на связь сам? Скорее всего, так и есть, но стоит ли этому радоваться? Пока не решён главный вопрос – доверяю я ему или нет, – ответа не будет.

Так что, пожалуй, смысл состоявшейся встречи отнюдь не в получении информации, хотя мой визави, как и подобает профессиональному разведчику, выжал из неё все, что только смог. Но не в этом была главная цель – он желал убедиться, что я по-прежнему готов работать, выполнять порученную мне миссию. Дать понять, что он рядом, он всё видит, воодушевить ценного агента, подогреть его энтузиазм – а самому, как и раньше, наблюдать издали, дожидаясь некоего, только Линии Девять понятного результата.

Впрочем, напомнил я себе, не так уж всё и безнадёжно. Главное подтверждение получено: я – не без помощи Виктора, разумеется, – сумел-таки просчитать нашего «партнёра». Он оказался именно тем, кем я и предполагал, – Десантником-инсургентом, отправившим меня в прошлое из трагического 2023 года. А вот зачем он последовал за мной – это, что называется, вопрос на миллион. Или на миллиард. Или на восемь миллиардов – столько, кажется, жителей было на Земле в 2023-м?

И, кстати, ещё одна проблемка: сообщать ли генералу о состоявшейся встрече? По-хорошему, надо бы сообщить – разгадать игру Десантника в одиночку нечего и думать. Но… страшно представить, как дядя Костя воспримет мою самодеятельность, особенно после недавней эскапады с фарцовщиками…

Я постоял, бездумно глазея на белокаменный, с гранитными ступенями до воды, павильон, на дощатый дебаркадер летнего кафе, на лебедей, плывущих по водной глади рядом с гребными лодками отдыхающих, – и решительно направился к перекрёстку Чистопрудного бульвара и Богдана Хмельницкого (бывшей и будущей Маросейки), где на углу маячила будка телефона-автомата.

Первый звонок – Кармен. Так у нас условлено: когда возникает необходимость встретиться с генералом, я звоню ей, и она организовывает встречу. У меня есть, конечно, его номера, и служебный и домашний, но это на самый крайний случай. Сегодня был как раз такой – до того, как я встретился с Линией Девять. А теперь можно и подождать, хуже уже не будет.

Кубинка взяла трубку после третьего гудка. Салют, мi! bebé![11]

Ну-ну, я чисто по-дружески, не надо сердиться… Да, хотелось бы встретиться с команданте Коста. Нет, прямо сейчас не надо, завтра вечером вполне устроит. Нет, по телефону нельзя, объясню на месте. Где? Да, конечно, можно поговорить и в машине. Нет-нет, всё в порядке, я точно в этом уверен, причин для беспокойства никаких. Аdiós cariño, до завтра, beso en la mejilla![12] Вешаю трубку и шарю по карманам в поисках ещё одной двушки. Ох, чувствую, аукнется мне это «причин для беспокойства никаких…»

Нинон позвали быстро – повезло, она оказалась в общаге, а на проходной, где находился телефон, сидела не самая вредная из трёх сменных вахтёрш. Разговор вышел много длиннее, чем с Карменситой. Перво-наперво моя пассия изобразила обиду: как же, забросил её на целую неделю! Пришлось врать и выкручиваться: «Прости, любовь моя, дел по горло, я и сегодня не смогу, хотя очень, очень соскучился… Ах вот как, негде? Соседка по комнате собирается весь вечер готовиться к семинару? Обидно, обидно… Нет, найти что-нибудь не смогу, сам на днях уезжаю из Москвы. Да, надолго. Конечно, позвоню, как только, так сразу…

Я послушал короткие, сочащиеся недовольством гудки и повесил трубку на никелированную вилку-рычаг. Прости, Нинон, но звонить тебе я больше не буду. И искать местечко для наших милых шалостей – тоже. Во-первых, времени действительно нет, а во вторых, дело оборачивается так, что лучше вам, милая барышня, держаться от меня подальше. Обидно, конечно, и, наверное, больно, но поверьте, это для вашего же блага. Здоровее будете.

Я скосил глаза на запястье – стрелки «Sekonda» неумолимо подбираются к двадцати-тридцати. Если поторопиться, дома буду не позже половины десятого. Я вышел из телефонной будки, аккуратно притворил за собой дверь и, насвистывая весёленький мотивчик, пошагал в сторону метро.

Итак, обычный день обычного московского девятиклассника подошёл к концу. Уместилось в этот день немало: тайная встреча с инопланетным резидентом, решительная отставка, данная любовнице-студентке… Что там ещё в планах на сегодняшний вечер? Ах да, сделать уроки – что у нас там, инглиш, геометрия и химия? – и собрать портфель. Завтра в школу.

1979 г., 5 октября,

Москва,

школа № 159.

Снова день сюрпризов

– Знакомьтесь, Галина Анатольевна. Это Карменси… Кармен, студентка с Кубы. Я вам о ней говорил…

– Кармен де лос Анхелес Морильо, – представилась кубинка и неодобрительно покосилась на меня. – Я учусь в институте Дружбы народов по специальности «преподавание русского языка и литературы». Хотела бы проходить практику в вашей школе.

Говорила она с заметным испанским акцентом. Вообще-то её русский безупречен, но в данном случае было решено, что лёгкий налёт латиноамериканской экзотики поможет «практикантке» наладить контакт с новым коллективом.

…что ж, будем посмотреть, как говорят в Одессе…

– Мы познакомились этим летом, – продолжала Кармен, – и Эугенито много рассказывал о своей школе. У нас в учебном плане практика в школе, вот я и попросила его…

– Вы понимаете, Галина Анатольевна, – встреваю я, – в Москве у Кармен знакомых нет, и я подумал: может, вы поможете? Она предмет хорошо знает, Пушкина любит, Есенина…

Насчёт Есенина – это сознательный заброс. На осенние каникулы классу предстоит экскурсия в Константиново, и Галина уже строит планы показать своим ребяточкам родные пенаты певца России кабацкой…

Выглядит Кармен эффектно: стройная, яркая особенной, неотразимой латиноамериканской красотой. Рубашка цвета хаки, чёрная юбка, не скрывающая точёные ножки, в тон юбке и густым волосам цвета воронова крыла – чёрная косынка. Когда мы с ней шли по школьному коридору, головы всех парней синхронно поворачивались, провожая её восхищёнными взглядами. Пожалуй, нашей англичанке, Алле Давыдовне, придётся расстаться с титулом первой школьной красавицы, с обаянием Кармен ей не тягаться.

На плече у кубинки скромная сумочка, но опытный взгляд сразу отметит, что ноша эта необычно увесистая. В отличие от других девушек, Карменсита держит там не косметичку и прочую дамскую ерунду, а пистолет. ПМ или элегантные игрушки в стиле «Агента 007», как у нас с Серёгой, она не признаёт, предпочитая всем моделям классический «Кольт–1911». Дядя Костя как-то упомянул, что такую пушку Карменсита сняла с трупа боевика, собственноручно застреленного ею где-то в джунглях Центральной Америки. Но, увы, любимый «Кольт» остался на Кубе, и приходится обходиться чешским CZ–75, машинкой удобной, надёжной и мощной.

На необходимости приставить к нам с Астом персонального телохранителя настоял генерал. Выслушав рассказ о встрече с Линией Девять, он помрачнел, обложил меня отборной испанской бранью, после чего распорядился немедленно усилить охрану «этих инициативных болванов». Заигрались, мол, ребятки, теперь будете ходить под присмотром…

Выбор пал на Кармен – образ студентки «лумумбария», служащий ей прикрытием, позволяет сделать это наиболее естественным образом. За эти полгода мы сработались так, что понимаем друг друга без слов. Опять же, больше времени можно уделять занятиям испанским, а это, похоже, скоро нам пригодится.

– С директором я поговорю, тут сложностей быть не должно, – рассуждала меж тем Галина. – Несите письмо из вашего ректората, составим для вас расписание – и можете выходить. Кстати, завтра у нас в школе субботник. Знаете, что это такое?

Кубинка кивнула.

– Конечно. У нас на Кубе тоже бывают субботники, мы все трудимся на благо революции. Мне больше всего нравится работать на плантациях сахарного тростника. Вот, смотрите!

И извлекла из сумочки фотокарточку. Я вытянул шею, заглядывая через плечо классной: на маленьком, меньше ладони, чёрно-белом снимке – Кармен, улыбающаяся, усталая, в подоткнутой чуть ли не до пояса юбке, со страховидным мачете в руках. За спиной – сплошная стена высоченных стеблей.

– Вот и прекрасно! – обрадовалась Галина. – Тогда приходите завтра к первому уроку. Поработаем вместе, я вас познакомлю с ребяточками. Только одежду подберите подходящую, работать придётся на воздухе.

– Я ей помогу, Галина Анатольевна! – говорю. – И… спасибо вам!

– Не за что… Эугенито. – классная одарила меня иронической усмешкой. – Проведи для нашей гостьи экскурсию по школе, а у меня, простите, дела…

Ознакомительная прогулка не затянулась. Женька (я предпочёл отсидеться в глубине нашего общего мозга) провёл Карменситу по всем трём этажам, потом они заглянули в спортзал, в столовую и напоследок – в тир, где военрук Георгий Палыч как раз проводил тренировки по стрельбе. Узнав, что кубинке довелось понюхать пороха, он моментально проникся, специально для неё принёс из оружейки «Марголин» – и Карменсита с блеском продемонстрировала десятиклассникам классику американской стрелковой школы. Стреляла она с двух рук – во фронтальной стойке, стойках Чэпмена и Вивера. Парни были сражены, причём сложно понять, чем именно – невиданным «голливудским» стилем гостьи или же её точёными ножками, затянутыми в чёрные нейлоновые сеточки. А на нас с Астом (он, разумеется, сопровождал нас) поглядывали с откровенной завистью.

На протяжении всей экскурсии я замечал недовольные взгляды, достававшиеся Кармен от наших школьных красоток. Даже Катюшка Клейман не удержалась – недоумённо вздёрнула брови и фыркнула, демонстрируя возмущение.

Шутки шутками, а внимание представительниц прекрасной половины старших классов не на шутку напрягает. Меня, разумеется… Альтер эго с Астом довольны, едва не мурлычут от удовольствия, как мартовские коты, и щедро раздают авансы в виде игривых взглядов и двусмысленных комплиментов – моими стараниями они неплохо поднатаскались по этой части. Как бы ещё внушить им, что романтические приключения от них никуда не денутся, а подобная популярность чревата нешуточными осложнениями? Да и времени нет совершенно – его хватает разве что Катюшке портфель после школы поднести, благо живём в соседних домах. Вот уж действительно впору пожалеть о безотказных и беспроблемных на фоне школьных Джульетт Нинон и Илзе…

После школы Карменсита отвезла нас на «Динамо» на очередную репетицию сценических фехтовальщиков. Мы бываем там раз в неделю – больше не получается выкроить из-за тренировок на спецдаче. Я бы давно распрощался с театралами, да и Аст после отъезда (вернее сказать, панического бегства) Илзе не проявляет к ним особого энтузиазма. Но нельзя – генерал по-прежнему требует, чтобы мы аккуратно посещали занятия, и сегодня, наконец, прояснились причины такой настойчивости.

Руководитель с самого начала репетиции был загадочен и весел. Отпускал невнятные намёки, рассуждал о вновь открывающихся перспективах – словом, интриговал нас как мог. Многим это стоило лишних синяков – все мысли ребят занимал обещанный сюрприз, до того ли, чтобы думать о каких-то ерундовых ушибах!

И мы не обманулись! По окончании занятия нас усадили по расставленным вдоль стен зала скамейкам и объявили умопомрачительную новость. Нас посылают на международный студенческий театральный фестиваль. И не в какой-нибудь Свердловск или Краснодар, и даже не в престижную Юрмалу – в Канаду, в Монреаль. Решение принято буквально вчера, фестиваль состоится в декабре, всем надо срочно оформлять документы для получения загранпаспортов и виз. Для этого требуется…

Далее следовал длинный список документов, которые мы с Астом пропустили мимо ушей. Ясно, чьи уши торчат из-за кулис, но почему именно Монреаль? Судя по дошедшим до нас обрывкам сведений, из которых далеко не последним была недавняя беседа с Линией Девять, наш «объект», чем бы он ни был, находился где-то сильно южнее Рио-Гранде. А тут дальний север континента, Монреаль…

Впрочем, генералу виднее. Так или иначе, скоро мы всё узнаем, а пока надо изображать радость, весело улыбаться и выслушивать полные энтузиазма речи, чмокать девчонок в разрумянившиеся от восторга щёчки, похлопывать по плечам парней и вместе с ними радоваться свалившейся на нас невиданной удаче.

Ах, молодость, молодость! Немного же тебе надо для счастья: весёлая компания друзей и подруг, возможность всем вместе отдаваться любимому делу и – новые, неизведанные дороги впереди. А что за беды могут подстерегать на этих дорогах, кого это, в самом деле, волнует?..

1979 г., 19 октября,

Израиль, Тель-Авив.

Вечер семейного совета

– Как вы посмотрите на то, чтобы перебраться в Ашкелон? Там самая крупная в Израиле угольная электростанция, и мне предложили на ней должность инженера. Почти то же самое, чем я занимался в Москве…

Отец Милады Яков Леонидович – инженер-энергетик. Он полтора десятка лет проработал на московских ТЭЦ, а сразу по приезде в Израиль устроился электромонтажником в местную электрическую сеть. Работа была знакомая, платили хорошо. Большинство репатриантов из СССР имели гуманитарное или медицинское образование, грамотные технари были среди них редкостью. Но Яков Леонидович тосковал по настоящей инженерной работе – и тут такое предложение!

– А о дочери ты подумал? – осведомилась Миладкина мама. – Девочка только-только пошла в школу, познакомилась со сверстниками, стала привыкать – и ты хочешь её сорвать с места?

Мать кривила душой, и Милада отлично это понимала. На самом деле ей просто не хотелось уезжать далеко от сестры, работавшей заместителем главврача в одной из больниц Тель-Авива, – та обещала устроить её к себе медсестрой. Правда, с выполнением обещания Роза Израилевна (так звали Миладкину тётю) что-то не торопилась, ссылаясь на разные обстоятельства. Но всё равно: матери боязно срываться с насиженного места, пусть и прожили они здесь неполные три месяца.

– Вот и хорошо, что только-только! – парировал отец. – Сверстники – не беда, познакомится с новыми. Я узнавал: там хватает наших бывших, в школе много детей из семей эмигрантов из СССР, и говорят на русском много…

– И что тут хорошего? – не сдавалась мать. – Слышала я про такие школы – половина выпускников едва понимают иврит! А как девочке жить с плохим знанием языка? Нет уж, пусть окончит курсы и идёт в обычную школу. И английский, кстати, подтянет, в жизни пригодится.

Момент был – лучше не придумаешь. Неделю назад в номере «Нашей страны» (одного из немногих русскоязычных изданий, выходящих в Израиле) на последней полосе, где печатали частные объявления, Милада нашла коротенькое сообщение, которого ждала второй месяц. И вот сегодня в школе её вызвали в кабинет к директору и вручили конверт с долгожданным сообщением.

Она открыла портфель и выложила письмо на стол – красивая мелованная бумага, наверху – полоска, составленная из могендовидов и звёздно-полосатых флажков. Отец удивлённо поднял брови и потянулся было к листку, но мать его опередила.

– Мам, пап, мне предложили место в программе по школьному обмену, – торопливо заговорила Миладка. Надо было успеть сказать главное до того, как мать начнёт разносить идею в пух и прах. – Перелёт туда-обратно за счёт образовательного фонда. Три месяца буду жить в еврейской семье в Нью-Йорке, ходить в школу, принадлежащую местной общине хасидов. Кстати, там тоже русские, так что с языком проблем не будет – и иврит подтяну, и английский.

– Русские! – фыркнула мать. – Когда ты, наконец, усвоишь, дочка, что мы никакие не русские, а евреи! Что до хасидской школы, представляю, что там за порядки! Наверняка вместо иврита учат этот их ужасный идиш, а на переменках пляски свои идиотские устраивают…

Нелюбовью к последователям Менахема Менделя и любавического ребе мать заразилась от своей сестры – та жила по соседству с кварталом хасидов и нередко конфликтовала по мелочам с этой довольно-таки склочной и тяжёлой в общении публикой.

– А вот и нет! – Милада извлекла из портфеля другой листок. – Это план учебных занятий. В нём указано, что половина уроков будет на иврите, а другая половина – на английском. А если хорошо себя проявлю, можно рассчитывать получить стипендию для обучения в американском колледже!

– А мне эта идея очень даже нравится, – решительно заявил отец. Милада поспешно спрятала улыбку – на такую реакцию она и рассчитывала. – А что? Увидит Америку, попрактикуется в языках. Разве ж плохо? Когда она ещё в Нью-Йорке окажется… Голова у нашей девочки светлая, может, и правда получит стипендию? Отучится в американском колледже – а там, глядишь, и университет… А мы пока решим окончательно насчёт переезда в Ашкелон. Кстати, Тамарочка… – он заговорил заискивающе, ласково. – Я, когда беседовал насчёт контракта, упомянул, что ты у меня врач «скорой помощи» и ищешь работу по специальности. Так представь: они готовы взять тебя заведующим медпунктом на электростанции, и не фельдшером каким-нибудь, а полноценным врачом! Теплоэлектростанция – место тяжёлое, даже опасное: уголь, пар, силовое оборудование, высокое напряжение – всякое случается. Без работы сидеть не будешь, а платят отлично, куда там медсестре. И жильём нас обеспечат – отдельный коттедж, и даже маленький участок есть…

Родители заспорили, Милада же отвернулась, сделав вид, что изучает школьное расписание. Что ж, генерал, Константин Петрович, инструктировавший её, может быть доволен – операция развивается в полном соответствии с составленными ещё в Москве планами. И особенно радовало, что Израиль – страну, гостеприимно принявшую их семью, – эти планы никаким боком не затрагивают. Ставка другая – на кону судьба всего человечества: что бруклинских хасидов, что генералов госбезопасности в Москве, что папуасов с островов Туамоту в Тихом Океане.

1979 г., 22 октября,

Москва.

Ещё один день

Жизнь, вставшая с ног на голову из-за бурных событий начала осени – кровавой истории с фарцовщиками, явления Линии Девять, коллизий на интимном фронте, – постепенно входит в нормальную колею. Тренировки на спецдаче, занятия испанским, сценическое фехтование, школа с её контрольными и домашними заданиями (да-да, никто за нас их делать не будет!), снова тренировки… Пару раз Катюшка Клейман пыталась робко напомнить о прежних вечерних посиделках за «Монополией» – в ответ я только промычал нечто невнятное. Какая «Монополия», какие посиделки – на сон бы время найти!..

Кармен освоилась в школе довольно быстро. Поначалу она вела уроки вместе с Галиной, но теперь её допускают и к самостоятельной работе – правда, только в шестых-седьмых классах. Ну и, конечно, общешкольные мероприятия – их всегда охотно вешают на практикантов из педвузов. На долю кубинки выпало проведение тематических уроков, посвящённых Острову Свободы, и стенгазеты на ту же тему, по одной в неделю, каждый раз с новым классом. Мы с Астом ей помогаем – а куда деться?

Осенние каникулы приближаются, а вместе с ними и поездка в Константиново. Как-то само собой оказалось, что Кармен отправится вместе с нами. Наша классная рада-радёшенька – ещё бы, ещё один взрослый, способный помочь справиться с повзрослевшими и почувствовавшими вкус самостоятельности «ребяточками». Кубинку старшеклассники крепко зауважали, особенно после того как на одном из уроков физкультуры она продемонстрировала невиданные в Союзе приёмы борьбы с экзотическим названием «капоэйра». Что и говорить, это было красиво – в исполнении смуглой, одетой в обтягивающее трико Карменситы, под зажигательную латиноамериканскую музыку из принесённого по такому случаю кассетника. Мы с Астом аплодировали вместе с остальными, хотя и знали, что продемонстрированные кубинкой трюки – не более чем яркий танец, сродни художественной гимнастике. Приёмы настоящего рукопашного боя, которыми Кармен, к слову сказать, владеет ничуть не хуже, далеко не так эффектны, зато опасны по-настоящему.

Итог демонстрации: немалая часть старшеклассников безнадёжно влюблены в Карменситу. Реакция девичьей половины противоположная – при виде кубинки наши красавицы раздражённо шипят, отворачиваются, обмениваются у неё за спиной ядовитыми замечаниями. Сказать что-нибудь подобное ей в лицо желающих пока не нашлось – любому ясно, что шутить с очаровательной Кармен куда опаснее, чем дразнить гремучую змею. Впрочем, в общении она ровна, доброжелательна и не даёт своим многочисленным воздыхателям ни малейшей надежды.

После уроков Кармен подхватывает нас с Астом где-нибудь подальше от школы и отвозит – когда на спецдачу, когда на «Динамо» к театрала», а когда и ко мне домой, на Войковскую, где мы втроём занимаемся испанским. Вот и сегодня Серёгу ждёт обычная тренировка и упражнения в тире; у меня же несколько иные планы – увы, никак не связанные с личной жизнью. С прекрасной Нинон мы не виделись уже месяц, и, судя по всему, подвижек в этом плане не предвидится. Заняться, что ли, от отчаяния кем-нибудь из одноклассниц, благо многим из них уже исполнилось по шестнадцать?.. А что, имеем законное право.

Любопытно, от кого исходила эта мысль – от меня или от альтер эго? В последнее время я стал в этом путаться – взаимопроникновение наших личностей настолько глубоко и естественно, что привычное «щёлк-щёлк» больше не требуется. Один из нас просто делает небольшой шаг назад – и с этого момента воспринимает происходящее, как через туманную линзу, но всё же как своё собственное, не превращаясь в стороннего наблюдателя. И понять, кем из нас двоих принимается то или иное решение, теперь по-настоящему нелегко. С одной стороны, это удобно: не надо теперь «уходить в тину», прячась в дальнем уголке мозга, при том что навыки использования параллельных сознаний мы сохранили и даже расширили. А с другой – не растворяется ли ни о чём не подозревающий альтер эго в моей доминирующей личности? Не теряет ли самостоятельность, превращаясь в фон, нежизнеспособный без моего присутствия? А ведь меня ещё в далёком 2023 году предупреждали об опасности подобного развития событий…

Ладно, прочь всё постороннее, в том числе и влажные мечты об одноклассницах в юбочках «мини». Хотелось бы, конечно, ошибиться, но то, что предстоит сегодня вечером, располагает к чему угодно, но только не к игривым мыслям.

Бело-голубой «РАФ» ждал нас на выезде с Фестивальной на Ленинградку. Я пожал руку Асту, чмокнул в щёчку Карменситу (с некоторых пор у нас это стало в порядке вещей), проводил взглядом «Ниву», свернувшую в сторону Химок, и залез в микроавтобус.

Генерал ждал внутри.

– Извини за такие меры предосторожности. – он показал на окна, замазанные изнутри краской и затянутые для верности плотными шторками. – После твоей беседы с «шефом» пришлось усилить меры секретности.

Я виновато потупился. С некоторых пор любую беседу он начинает с того, что припоминает «агентурную встречу» на Почтамте.

– Никак в голову не возьму… – продолжал дядя Костя. – Упустить такие многообещающие возможности – и из-за чего? Из-за дурацкой самоуверенности! Ну ладно, решил, что надо встретиться с «шефом» в одиночку, – согласен, у тебя могли быть свои соображения, возможно даже обоснованные. Но микрокамеру-то взять мог? Сейчас бы имели его фотографии…

Действительно, получи мы тогда снимки Линии Девять, и шансы найти его выросли бы многократно. Конечно, искать его можно и сейчас, но тогда придётся полагаться исключительно на мою зрительную память и составленный на её основе фоторобот. Что ж, это лучше, чем ничего, особенно если учесть, что сменить тело Линия Девять сейчас не может…

– А если он был в гриме? – говорю. – Или на встречу вообще явился не он сам, а доверенный помощник? А что? Рация в портфеле, микрофон в ухе – а «шеф» сидит где-нибудь на чердаке и подсказывает, что говорить.

– Ерунду не мели! – рассердился генерал. – Какой ещё помощник? Нет у него подручных из своих, Десантников, а доверять подобные вещи землянину – как тебе такое в голову могло прийти? И потом, пусть даже и помощник! Нашли бы его – вот тебе и ниточка к «шефу»! Так нет же, обязательно надо было проявить инициативу… Штирлиц недоделанный!

Он прав, разумеется. И дело даже не в том, что никакого провода в ухе визави я не заметил. Реакции на мои слова, то, как он отвечал, сам тон нашего недолгого разговора – всё это исключало вариант подставной фигуры. Но как объяснить, что я именно и не хочу, чтобы кто-то пытался найти Линию Девять? Вся интуиция комонса вопиет против этого. Хотя и генерала я прекрасно понимаю: любой разведчик на его месте сделал бы то же самое, попытался бы установить личность сомнительного союзника и, как минимум, взять его под наблюдение. Но… он не видел жуткие кадры ядерных грибов, вырастающих над земными городами, не читал полные отчаяния и безнадёжности сообщения о городах, провинциях, целых странах, проглоченных, сожранных, безжалостно переваренных теми. Для него это всё абстракция, в которую он поверил, конечно, но вот чтобы пропустить через себя…

И другого шанса у нас, у всей Земли с её восемью (или сколько там их насчитывалось в 2023 году?) миллиардами обитателей – русскими, китайцами, американцами, евреями, арабами, неграми – уже не будет. А тот, что есть сейчас, – в руках Линии Девять, нравится нам это или нет. Мне лично не нравится, но что, чёрт возьми, я могу поделать? Стоит ошибиться, сделать один-единственный неверный ход – и расплатятся за него все до одного земляне. Расплатятся собственными личностями, собственными неповторимыми «я», потерей себя, повторенной неисчислимое число раз. Чёртов Десантник прав: согласившись отправиться в прошлое, я вверил ему свою судьбу – так стоит ли тормозить на полпути?

«Рафик» остановился. Задняя дверка открылась, и мы оказались внутри то ли пустого цеха, то ли ангара, то ли подземного гаража – голые бетонные стены, крепления для кабелей, обрешеченные яркие лампы на тронутых ржавчиной кронштейнах. Под ногами – цементный пол, в стене, возле которой мы остановились, открытая железная дверь, из проёма которой нам приветственно машет рукой Толя.

Обстановка комнаты была предельно лаконичной. Два кресла, стол с узкой коробочкой интеркома, в стене над столом большое, метр на полтора, окно, забранное толстым стеклом, наверняка с односторонней прозрачностью – раньше я видел такие штучки только в шпионских фильмах. За ним виднелась ещё комната, раза в два шире, и меблированная по-другому: железный письменный стол, настольная лампа на коленчатой подставке, перед столом – простой деревянный стул, ножки которого крепились к дощатому полу металлическими уголками. В дальнем углу – облупившаяся эмалированная раковина с краном. Обычная комната для допросов.

– Да ты садись, садись… – генерал указал мне на кресло. – Сейчас приведут Абрека. Позавчера его словно прорвало: выдаёт информацию в таких объёмах, что аналитики теряются, не часть ли это хитроумного плана по дезинформации? Я подумал, что тебе будет невредно послушать.

Я кивнул. Абрек – это кодовая кличка старшего группы Десантников-наблюдателей. Он и раньше не молчал – я читал протоколы допросов, которые привозил на спецдачу генерал. Интересно, что он такое выложил, если меня решили привезти сюда, в святая святых?

Генерал нажал кнопку на коробочке интеркома.

– Мы готовы. Можете начинать.

С места, на котором устроился Женька, он видел только затылок человека за столом. Зато лицо его визави, которого усадили на привинченный к полу стул, было видно очень хорошо. Разумно – тех, кто удостоился допуска по эту сторону окошка, интересует реакция допрашиваемого, а никак не дознавателя.

Сидящий за столом раскрыл лежащую перед ним папку (Женька вытянул шею, пытаясь через плечо заглянуть в бумаги) и негромко попросил:

– В прошлый раз мы говорили о ваших коллегах, обосновавшихся в Аргентине. Я бы попросил вас повторить эти показания.

Человек на стуле понимающе ухмыльнулся – Женьке на миг показалось, что он подмигнул тем, кто сидит за стеклом, – и заговорил.

– Группа была развёрнута примерно через три месяца после отступления десанта в тысяча девятьсот шестьде..

– Это можете опустить, – мягко перебил дознаватель. – Давайте сразу о составе группы.

– В ней трое Десантников, – отозвался Абрек. – Остальные – по большей части обитатели колонии, основанной людьми, бежавшими из Европы после войны. Я, разумеется, говорю о Второй мировой…

– Это очевидно, – кивнул дознаватель. – Продолжайте, прошу вас.

– Основатели колонии в своё время состояли на службе в секретной полиции или в военной разведке нацистской Германии. И они сделали всё, чтобы не оставить следов, ведущих к своему убежищу. Но многие из беглецов обладали особыми способностями, легко обнаруживаемыми нашими средствами, а потому привлекли внимание наблюдательной группы.

– С этого момента подробнее, пожалуйста, – попросил сидящий за столом. – Для начала об особых способностях.

Женьку удивила, если не сказать поразила мягкость ведущего допрос. А как же угрозы, свет яркой лампой в лицо Абреку (не зря же она стоит на столе?) и прочие атрибуты допроса, известные из множества кинофильмов? Не то чтобы он ожидал увидеть столик с хирургическими инструментами и неприметного человечка в докторском халате и чёрных очках, как в сериале «Вариант „Омега“», но и доверительный, почти дружеский тон разговора поставил его в тупик. «Эх ты, знаток… – покровительственно заметил из своего уголка сознания Второй. – В этом-то и состоит искусство дознавателя. Ладно, слушай внимательно, потом обсудим…»

– Многие из этих людей до бегства из Европы состояли на службе в организации, занимавшейся исследованиями… скажем, паранормальных явлений. Видимо, в процессе отбора сотрудников вышло так, что процент людей, обладающих упомянутыми способностями, оказалась там необычайно высок. Наша группа сразу обратила на это внимание – у нас имелись инструменты, позволяющие фиксировать подобные вещи.

– Уточните, о каких способностях идёт речь, – попросил дознаватель.

– После того как провалились попытки захвата радиотелескопа на территории вашей страны, было признано целесообразным изучить возможности использования иных методов связи с нашими… как бы это…

– …с базовой группировкой.

– Да, именно. Дело в том что после провала первого Вторжения ваши соплеменники уже знали, что мы будем пытаться брать под контроль мощные приёмо-передающие антенны, вроде радиотелескопов или систем управления космическими аппаратами. И такие работы действительно велись и ведутся сейчас на территории обоих Америк, но они являются не более чем ширмой, дымовой завесой, призванной скрыть наши истинные цели.

Женька вместе со Вторым насторожились. Кажется, начиналось что-то действительно интересное.

– В чём же состоят эти «истинные цели»? – мягко осведомился дознаватель.

– При правильном использовании группа людей с особыми способностями вполне может заменить антенны и радиотелескопы. Ваши агенты сосредоточились на наблюдении за подобными объектами, и можно было заняться своим делом, не опасаясь помех. И к тому же… – он чуть запнулся, – интересующих нас людей разыскивали как военных преступников по всему миру. Что бы ни случилось в колонии, они сто раз подумают, прежде чем обратиться за помощью к властям, что бы ни творилось сейчас в Аргентине. Судьба Адольфа Эйхмана памятна многим.

Сидящий за столом перевернул несколько листков.

– Это ваша группа навела Десантников на колонию?

– Да, моя, – подтвердил Абрек. – На тот момент резиденты, действующие в Америке, ещё располагали возможностями пересадки Мыслящих и смогли внедриться непосредственно в руководство колонии. После чего оставалось только готовиться и ждать подходящего момента.

– И почему же они их не дождались? Прошло уже столько лет…

– Ваши коллеги сильно проредили нашу резидентуру в Северной Америке, – горько усмехнулся допрашиваемый. – Нет, кое-кто там ещё остался, в том числе на высоких постах. Но ни один из них не обладает достаточной квалификацией, чтобы выйти на связь с «основной группировкой». Возможно, позже… но на данный момент это может сделать один-единственный Десантник.

– Ваш «шеф»? – уточнил дознаватель. – Тот, которому вы регулярно переправляли отчёты о наблюдениях?

Абрек несколько раз кивнул, и Женька заметил, что его лоб покрылся мелкими капельками пота.

– Именно так. Но… он уже почти полгода не выходит на связь, и мы несколько растерялись. Я распорядился…

Генерал потянулся к интеркому и нажал кнопку.

– Довольно, заканчивайте.

Рука дознавателя дёрнулась к правому уху – у него там скрытый наушник, сообразил Женька.

– Хорошо, на этом пока всё. Сейчас вас проводят в камеру.

Сидящий на стуле разом обмяк – будто надувная кукла, из которой выпустили часть воздуха. Одновременно в стене заурчал моторчик, металлическая шторка поползла, загораживая «хитрое» окно.

– Ну, вот и всё. – Генерал откинулся на спинку кресла. – Что скажешь?

– Он говорил об институте «Аненербэ»? «Наследие предков», если по-русски, любимая игрушка рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера?

Спрашивал уже я – альтер эго предупредительно отступил вглубь нашего общего мозга.

– Ого! – генерал удивлённо поднял брови. – Ты и это знаешь? Вроде в Союзе этой темы стараются избегать…

– Это только пока, – отвечаю. – Знали бы вы, сколько всякого вздора об этом снято и написано. Кстати, разве у вас в конторе нет аналогичного подразделения?

– А что, об этом у вас тоже пишут… в смысле – будут писать? – удивился генерал.

– Ещё как! Красные маги, Вольф Мессинг, Гурджиев…

– Совсем вы там края потеряли, – усмехнулся генерал. – Кто ж с такими вещами шутит?.. Что до нашего «паранормального» подразделения – было и такое, но его разогнали вместе со «спецотделом» после падения Хрущёва. Не совсем, конечно, разогнали, но то, что осталось, лишь бледная тень, они только и способны, что собирать по всей стране сплетни о «тарелочках». Мы даже привлекать их не стали, пустой народишко.

Я пожал плечами – генералу, конечно, виднее.

– Ладно, бог с ними. Скажи лучше, что ты думаешь по этому поводу?

И он указал на железную шторку.

– Вполне правдоподобно, насколько я могу судить. Вот и Линия Девять не зря заговорил о Латинской Америке…

Генерал кивнул.

– В материалах «наблюдателей» этому региону уделяется много внимания. Разумеется, пройти мимо этого факта мы не могли. По сути, он только подтвердил наши предположения.

– А почему он вообще заговорил? – спрашиваю. – Молчал-молчал и вдруг…

Генерал покачал головой.

– Ответа на этот вопрос у нас пока нет. Тем не менее, ждать дальше у моря погоды смысла не вижу. Объект определён, начинаем готовить операцию в Аргентине.

– Только начинаем? – я ухмыляюсь, изо всех сил стараясь скрыть язвительность. – А мне-то показалось…

– Когда кажется, креститься надо, – недовольно буркнул генерал. – Больно догадливые все, куда от вас деться… Короче: до начала операции остаётся три недели. Тренировки на спецдаче сворачиваем. Уровень подготовки у вас троих вполне приличный, лучшего за оставшееся время не добиться, а вот травму получить сдуру – это запросто.

– У нас троих? – тут же отреагировал я.

– Не прикидывайся дурачком, не люблю, – поморщился дядя Костя. – Сам ведь давно догадался, что Кармен отправляется с вами. Так что отдохните, съездите в своё Константиново, нервишки в порядок приведите – и за дело!

1979 г., 3 ноября,

канал Москва – Волга.

Беззаботная ночь

Бархатистое, с чарующими нотками порока и страсти контральто плывёт над ночными водами. Ноябрь в этом году не слишком холодный и довольно сухой, так что Ритуля поёт на открытой палубе под аккомпанемент стоящего под козырьком рояля – белого, старомодного, под стать самому судну.

Ритуля увлеклась репертуаром кабаре начала века сравнительно недавно. Её голос и манера идеально подходили для песен в стиле «Лилового негра», «Ваши пальцы пахнут ладаном» и «Последнее танго» в исполнении Вертинского и Изы Кремер. А сегодняшний репертуар она подбирала по просьбе Галины – намереваясь подготовить «ребяточек» к атмосфере декаданса, без которой творчество Есенина попросту немыслимо. Кстати, именно Кремер принадлежит текст этой песни, знакомой многим по «Золотому телёнку». Помните, наверное: «Остап танцевал классическое провинциальное танго, которое исполняли в театрах миниатюр двадцать лет тому назад, когда бухгалтер Берлага носил свой первый костюм…»

Как раз её исполняла сейчас Ритуля под аккомпанемент судового тапёра, и собравшаяся на палубе публика слушала её, затаив дыхание.

– Для полного счастья колёс только не хватает, – сказал я стоящей рядом Катюшке Клейман. – А то как было бы хорошо…

Ноябрьский ветерок над рекой был студёным, и она пригрелась под полой Астова бушлата, благо тот выше её на полторы головы. Маленькая она, наша Катюшка, чисто воробышек, и такая же трогательная и беззащитная.

– Каких ещё колёс? – удивился Серёга. – Мы ж на корабле, откуда тут колёса?

– Гребных, как на пароходе из «Жестокого романса»… – начал было я, но вовремя прикусил язык. Знаменитый фильм будет снят только через пять лет. Асту что, он привык к таким моим оговоркам, а вот Катюшку смущать незачем.

Ох, боюсь, не рестораны и танго ожидают нас в «далёкой знойной Аргентине». А вот пароход как раз будет – точнее, дизель-электроход «Михаил Сомов», на котором нам и предстоит отбыть в Южное полушарие. Эта хитрая комбинация придумана генералом: мы оформляем бумаги для поездки в Канаду на театральный фестиваль вместе со сценическими фехтовальщиками, получаем на руки билеты – и в последний момент в Шереметьево нас тормозят на таможне, придравшись к мелкой ошибке в документах. Группа улетает без нас, а мы садимся на другой рейс и отбываем в Питер – аккурат к прощальному гудку «Михаила Сомова», на борту которого отправляется в Антарктиду персонал очередной Антарктической экспедиции и грузы для полярных станций.

На вопрос – «зачем понадобилось городить такой огород?» – генерал поначалу ответил привычным «приказы не обсуждают», но потом всё же снизошёл до объяснений.

Оказывается, один из Десантников, сведения о которых содержались в архивных записях «наблюдателей», занимает весьма высокий пост в ЦРУ. За ним установили наблюдение, но объект оказался крайне осторожным: избегает покидать не то что Штаты, но даже территорию Лэнгли. Чего не скажешь о двух его доверенных сотрудниках, не Десантниках, а обыкновенных землянах. Эти в настоящий момент находятся в СССР: один работает в американском торгпредстве, другой состоит третьим советник атташе по культуре.

– Они у нас под надёжным колпаком, – объяснял генерал, – и, в принципе, могут быть высланы в любой момент. Но, боюсь, время упущено. Не забывай, что мы получили возможность работать сколько-нибудь масштабно всего три месяца назад, а эти парни сидят в Москве не меньше полугода. В любом случае резидентура Десантников в США и Южной Америке не добита и продолжает действовать. Так что мы просто обязаны предположить, что они попытаются отследить и твои перемещения.

На мой вопрос: «Откуда им может быть известно о моём „переносе“, ведь Десантники-наблюдатели так и не успели поделиться с кем-то ещё своими данными?» – дядя Костя только скривился.

– Откуда-откуда… от верблюда! Раз такая вероятность есть, мы должны принимать её во внимание. Или ты готов сработать на авось и поставить под удар всю операцию?

И ведь не поспоришь – и без того многое в этой истории приходится делать на авось…

Я поёжился и поплотнее запахнул куртку. Ветерок разогнал облачка над головой, и теперь небо было сплошь усеяно бледными звёздами. Да, осеннее небо средней полосы России – не чета небосводу Южного полушария с его сверкающими драгоценностями: Канопус, блеском уступающий только Сириусу, Архенар в созвездии Эридана, Корабль Арго и, конечно, Южный крест. Я представил себе эту дивную россыпь на чёрном бархате над своей головой, а Ритулино контральто всё разносилось над стылой ноябрьской водой:

30 ноября 1979 г.,

юг Баварии.

День на горном воздухе

Надписи на указателе, сделанные на немецком и английском языках, гласили: «Округ Гармиш-Партенкирхен, федеральная земля Бавария». Вишнёвая «Ауди» притормозила, свернула к обочине и остановилась, не доезжая десятка метров до поворота с автобана.

– Нам сюда? – осведомился напарник, сверившись с картой, напечатанной в туристическом буклете.

– Вроде да. – Толя посмотрел на часы. – Шестнадцать четырнадцать. Связник проедет мимо нас через одиннадцать минут. Мы должны следовать за ним на дистанции в двадцать метров. Он будет на чёрном БМВ, номер…

– Я помню. Кофе хочешь?

Говорили они по-английски.

Толя подумал и кивнул, и напарник потянулся за термосом. Двигатель едва слышно урчал, нагоняя в салон волны тепла. Гармиш-Партенкирхен – рай для горнолыжников, и местные жители всегда радуются снежной, студёной зиме, которая неизменно приносит доходы здешнему туристическому бизнесу. Толя повернул ключ, заглушая мотор, принял у напарника бумажный стаканчик и стал отхлёбывать кофе маленькими глотками, любуясь величественной панорамой баварских Альп и высочайшей вершиной Германии – пиком Цугшпитце, облитым ослепительно сверкающими на солнце глетчерами.

Они перешли границу между ФРГ и ГДР возле крошечного городка Гайза в земле Тюрингия. Добрались до ближайшего городка, нашли оставленную в условленном месте машину и шесть часов гнали по федеральной трассе А9 через Вюрцбург, Нюрнберг, Ингольштадт и дальше, в сторону предгорий баварских Альп. В Мюнхене сделали остановку – пообедали, попросили наполнить термос крепчайшим кофе. Заодно Толя заглянул на местный почтамт – там на имя Майкла Винника, аспиранта из Канады, стажирующегося в университете Иоганна Гёте Франкфурта-на-Майне (так значилось в его паспорте), была сутки назад оставлена безобидная на вид депеша. Молодой человек вышел из почтамта, сел в машину и обменялся несколькими фразами с напарником. После чего нажал кнопку прикуривателя и сжёг полученную записку. Через четверть часа вишнёвая «Ауди» выехала из города по автобану, ведущему на север, миновала покрытое льдом озеро Штарнбергер и покатилась в сторону австрийской границы, где в живописной долине раскинулось селение Гармиш-Партенкирхен.

Связник появился на шесть минут позже назначенного срока. Затянись ожидание ещё на четыре минуты, и Толя, выполняя полученные им строгие инструкции, завёл бы двигатель и повернул назад, на юг. Но обошлось: в шестнадцать тридцать одну чёрный БМВ с австрийскими номерами притормозил у поворота, мигнул тормозными огнями и направился под указатель. Толя повернул в замке ключ, мотор сыто заурчал, и «Ауди» покатила вслед за изделием баварских автомобилестроителей.

Не проехав двух километров, обе машины остановились возле придорожной закусочной. Толя с напарником немного подождали, после чего зашли в маленький зал и направились к дальнему столику, откуда им приветственно помахал рукой молодой человек в яркой ветровке с изображением забавного снеговика в красной тирольской шляпе и с носом-морковкой – талисманом Зимней олимпиады 1976 года в Инсбруке.

– Объект прибыл в Гармиш-Партенкирхен вчера под вечер рейсовым автобусом из Мюнхена.

Связник потягивал пиво, неторопливо роняя слова на французском.

– Переночевал в отеле «Рисерзе» – превосходное, кстати, место на берегу озера, – утром сдал номер, оставил свой багаж в камере хранения отеля и отправился бродить по городу. Его вели, конечно. Особо приглядывался к частным домам старой постройки. Вот адреса тех, на которые он обращал особое внимание.

Связник взял меню, рассеянно просмотрел, вернул на место и сделал знак кёльнеру. Толя в свою очередь завладел книжечкой в бордовом сафьяновом переплёте и принялся изучать список горячих закусок. К тому моменту, когда служитель подошёл к столику, записка – сложенная вдвое четвертушка тетрадного листа – уже была у него в рукаве.

Некоторое время они наслаждались вкусом обжаренных в пряностях куриных крылышек и тёмного баварского пива.

– В списке помечены три дома, куда он зашёл и беседовал с хозяевами. Особого внимания заслуживает третий. После посещения объект около часа прогуливался по городу, после чего вернулся, зашёл в маленький пансионат напротив и снял там комнату на втором этаже. Мы проверили: окна её выходят на фасад упомянутого дома, из них видны и парадное крыльцо, и боковой чёрный ход. Дело было три часа назад, с тех пор объект не покидал своей комнаты.

– Кто хозяин дома? – осведомился Толя.

– Некто Рихард Нойбергер, пятидесяти семи лет, пенсионер. Довольно примечательная личность – во время войны служил в баварских горных егерях. «Эдельвейс». Может, слышали? По вечерам играет на скрипке и рояле в одном из городских ресторанов, домой возвращается обычно около двух часов пополуночи.

– Тапёр?

– Именно. Его рабочая смена начинается… – связник посмотрел на часы, – через два часа. Есть основания полагать, что в его отсутствие объект попытается проникнуть в дом.

Толя кивнул.

– У вас должна быть для нас посылка…

– Она уже в вашей машине. Всё, как договорились.

Связник опустошил кружку – высокую, из обливной керамики, с откидной оловянной крышкой.

– Подождите минут десять и уходите. Связь по установленному каналу. Если что-то понадобится срочно – позвоните из телефона-автомата на номер три – двадцать девять – пять, вам ответят. Пароль…

– Мы помним.

– Вот и отлично. Засим – позвольте откланяться.

Он положил на столик купюру в десять марок и направился к выходу.

Из щели между косяком и чердачной дверью на ступеньки падал слабый оранжевый отсвет. Толя тронул пальцем железную петлю, понюхал и прошептал:

– Машинное масло, свежее. Похоже, смазали только что…

Напарник кивнул и тихонько толкнул дверь. Тишина. Лампочка без абажура свисает с потолка; из глубины чердака доносится негромкое, осторожное копошение.

Толя шагнул вперёд, подняв «Зиг-Зауэр» с навинченным на ствол глушителем. Двигался он профессионально-мягко, но рассохшиеся доски заскрипели бы, наверное, даже под кошачьими лапками. Мгновение мёртвой тишины, прерываемое лишь тяжёлым дыханием, – и всё заглушил раскатистый грохот. Тёмная фигура, метнувшаяся из угла чердака, зацепила составленные в ряд у стены старые лыжи, и те повалились на пол, поднимая клубы пыли и мелкого мусора. Беглец взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и повалился спиной вперёд. Новый взрыв грохота, треск, невнятные проклятия – и напарники, не сговариваясь, прыгнули в пыльную завесу.

Толя осторожно выглянул из чердачной двери на лестницу. Пистолет с глушителем он держал в опущенной руке, но эта предосторожность явно была напрасной. Ни звука, ни скрипа дверей, ни шагов – похоже, никого из соседей не встревожили звуки потасовки, разгоревшейся на чердаке герра Нойбергера.

– Ну, что там? – раздалось из глубины чердака.

– Вроде тихо. Сам-то как, глаз цел?

– Вроде да. Налетел на лыжную палку, щёку пропорол.

Напарник прижимал к лицу окровавленный платок. В ногах у него трудно копошился человек, с головой, замотанной пыльной мешковиной, и связанными за спиной руками.

Толя поднял с пола деревянную, со стальными, проржавевшими кантами лыжу.

– Экое старьё… неужели на таком кто-то ещё катается?

– Какое там! – напарник отнял платок от лица, негромко выругался, прижал обратно. – Никак не остановится, чтоб её… А лыжа ещё времён войны. Здесь тогда была база подготовки «Эдельвейсов» – видишь, эмблема?

И ткнул пальцем в полустёртый белый контур цветка на носке лыжи.

– Точно, хозяин дома в горных егерях служил, – согласился Толя. – Видать, на память хранит.

– Или туристам толкает как антиквариат. Там ещё парочка армейских ледорубов, ранцы… Чего теряться-то?

Связанный глухо замычал и поджал ноги. Толя несильно пхнул его ногой и выглянул в слуховое окошко чердака.

– Темнеет и снег пошёл густой – то что нужно. Готовь этого лишенца, я тачку подгоню к чёрному ходу – запихиваем в багажник и валим. Бутылку какую-нибудь поищи, наберём внизу воды, промоешь рану…

– Переживу как-нибудь.

Напарник рывком вздёрнул связанного на ноги. Тот что-то протестующе забормотал, но лёгкий тычок кулаком под рёбра пресёк эту попытку.

– Ну что, Линия Девять, пошли? А то вас уже заждались.

– Что-то он задёргался… – Толя наклонился к пленнику. Тот извивался как червяк, которого насаживают на крючок. – Дай-ка я мешок сниму, как бы не задохся…

Из-под мешковины показалась мокрая от пота физиономия и всклокоченная шевелюра. Мужчина пытался что-то промычать сквозь забитый в рот кляп, дико вращал глазами и мотал головой.

– Указывает туда. – напарник кивнул на большой сундук, полускрытый под развалившейся грудой лыж. – Ты что, хотел что-то из него достать?

В ответ пленник замычал сильнее.

Толя подёргал крышку – сундук был закрыт.

– Погоди! – встревожился напарник. – А если крутит, гад? Вдруг у него там устройство самоликвидации?

– Не… – ухмыльнулся Толя. – Он ведь сам жить хочет, верно?

И наклонился к связанному Десантнику.

– Вы хотите жить, Линия Девять? Желаете сберечь свою драгоценную бессмертную личность? Вряд ли от неё что-нибудь останется после взрыва…

Пленник истово закивал. Лицо его побагровело, налилось тёмной венозной кровью.

Толя извлёк из кармана швейцарский армейский нож и наклонился к замку. Металлический щелчок, и крышка поднялась.

– Что там? – напарник вытянул шею, стараясь заглянуть Толе через плечо.

– Вроде вещмешок. – Толя извлёк на свет небольшой, сильно потёртый кожаный рюкзак. – Тяжёлый, килограммов семь-восемь.

Скрипнула разрезаемая верёвка.

– Какая-то круглая штука… – Он извлёк из рюкзака предмет размером с мяч, замотанный в шинельное сукно цвета фельдграу. – Ну-ка… сейчас… ох, ты ж!..

Напарник выматерился и отнял руку с платком от рассечённого лица. Струйка крови побежала по щеке, закапала на куртку, но он этого не заметил.

– Ни хе… себе!

В руках у Толи сверкал, преломляя слабые отсветы электрической лампочки, удивительный предмет – прозрачный, словно выточенный из сплошного куска какого-то прозрачного минерала человеческий череп.

– Ну и что это значит?

Пленник затих, обмяк в руках оперативника.

– Смотри-ка ты, забыли спороть… – Толя повертел пришитую к сукну пуговицу из тусклого белого металла. – Вроде, цветок… тоже «Эдельвейс»?

Десантник на вопрос никак не отреагировал.

– Обшмонай-ка его, – распорядился Толя.

Напарник поставил пленника вертикально, быстро, умело обшарил карманы, одежду – и извлёк сложенный листок.

– Ну-ка… – Толя развернул бумажку. – Ох ты, как интересно…

– «Номер 14», – прочёл он медленно. – «Хрустальный череп. Коллекция Отто Рана, № 25592, кожаный ранец, мертвая голова из хрусталя, колонии, Южная Америка».

– Объяснить, как я понимаю, не хотите?

Десантник отвернулся и уставился в стену.

– Вынь кляп.

Напарник выполнил приказ с явной неохотой. Пленник закашлялся долго, мучительно.

– Вы напрасно утруждали себя, молодые люди… – прохрипел он. – Я и так намеревался, как только заполучу этот предмет, немедленно выйти на связь с вашим руководством.

– Вот и хорошо, – покладисто согласился Толя. – Значит, проблем с вами на обратном пути не будет?

Десантник кивнул. Лицо его постепенно приобретало естественный оттенок.

– Вы уж не серчайте, но рот мы вам заткнём, – продолжал молодой человек. – И мешочек на голову тоже наденем. Я и рад бы обойтись – но, сами должны понимать, инструкция. Да и спокойнее так будет нам обоим.

Не слушая больше возражений пленника, он завернул странную находку в обрывок шинели, убрал в рюкзак и скомандовал напарнику:

– Давай пакуй его, и пора убираться, пока кто-нибудь сюда не заявился…

Из записок Е. Абашина

30-е ноября 1979 г. Никогда раньше не вёл дневник, а тут на «Сомове» решил вдруг попробовать. Решение это принято, надо полагать, от отчаяния – жуткое известие, полученное на вторые сутки рейса, когда судно миновало Финский залив и вышло на просторы Балтики, нас, словно таракана тапком, припечатало.

Ил–62, на котором летели в Канаду наши сценические фехтовальщики, сгинул над Атлантикой. Произошло это спустя два часа после дозаправки в лондонском Хитроу. ВМС Британии и других стран начали поиски, уже найдены фрагменты крыла и хвостового оперения самолёта. К месту катастрофы полным ходом идут соединения военных кораблей СССР и США для участия в поисково-спасательной операции. Впрочем, насчёт «спасательной» – это так, видимость утешения. Не было ещё случая, чтобы в подобной катастрофе кто-нибудь выжил.

Альтер эго подавлен настолько, что часами не показывается из глубин нашего общего – теперь уже точно общего! – сознания, и я начинаю за него тревожиться. Аст мрачен и молчалив. Кармен, как может, пытается нас отвлечь, но выходит это у неё не слишком убедительно. Наши попутчики – полярники, направляющиеся в Антарктиду, – озадачены столь сильной реакцией двух подростков, что едут к родителям-дипломатам в Буэнос-Айрес. Конечно, все мы советские люди и скорбим о страшной судьбе соотечественников – но чтоб настолько?

Легенда не позволяет нам раскрыть истинные причины своего потрясения – согласно ей, мы никак не связаны с пассажирами злополучного рейса. А потому приходится скрываться, долгими часами сидеть в каюте или забиваться в укромный уголок на палубе, за грузовой лебёдкой или шлюпбалками, и переживать в одиночестве на промозглом, стылом ветру, на который так щедра ноябрьская Балтика. Иногда мы торчим на палубе вдвоём, молча, и лишь изредка обмениваемся ничего не значащими фразами. О катастрофе ни слова – всё было сказано в первые часы после страшного известия, к чему заново бередить свежие раны…

Тщательно продуманная программа подготовки на весь рейс «Сомова» (испанский, история и география Аргентины, совсекретные сведения о беглых нацистах, подготовленные для нас генералом) пошла псу под хвост. Кармен носится от меня к Серёге и обратно (по легенде, она переводчица нашего торгпредства и отправляется к новому месту работы) и пытается заставить нас хотя бы не забывать о еде. Мы уныло отбрёхиваемся – кусок не лезет в горло, а уж о том, чтобы пойти на обед в общий салон, и думать не хочется. Обходимся бутербродами и чаем, которые Кармен таскает из буфета.

Когда-то я (ну и альтер эго, ясное дело) запоем глотал книги Владимира Санина – «Трудно отпускает Антарктида», «72 градуса ниже нуля», «У Земли на макушке» – и мечтал хоть издали, хоть ненадолго увидеть этих легендарных людей, полярников. И вот – они вокруг нас, весёлые, добродушные, полные замечательных историй, которыми готовы делиться с любым, кто проявит интерес. Кают-компания по вечерам гудит от разговоров, слоями плавает синий табачный дым, кто-то уже выдумал выпустить первый номер стенгазеты новой Антарктической экспедиции, целиком состоящий из баек и забавных историй, оставшихся с прошлой зимовки.

Нет. Не могу. Перед глазами – спортзал на «Динамо», гибкие силуэты со шпагами, отрывистые требовательные выкрики на французском: «Алле!», «Ан-гард!», «Туше!».

Ирония судьбы – выходит, Илзе следует благодарить фарцовщиков, из-за которых она бросила институт и бежала из Москвы в родную Латвию? Если бы не два этих мерзавца, очаровательную блондинку доедали бы сейчас глубоководные рыбы на дне Атлантического океана. Знает ли она об этом? Наверняка. Советские газеты, хоть и с опозданием на сутки, но напечатали страшное известие.

Кто виноват в катастрофе? Десантники? Вполне возможно. Недаром дядя Костя намекал на агентов одного из них, высокопоставленного сотрудника ЦРУ. Если они действительно сумели меня выследить, что стоило подложить бомбу в самолёт во время дозаправки в Англии? Ни один сколько-нибудь вменяемый разведчик не мог ожидать от американцев такой выходки, потому и прошляпили. В самом деле, ради чего устраивать провокацию, тянущую на полноценный «казус белли»? Ради нескольких групп студентов, направляющихся на театральный фестиваль? Или ради пары дюжин сотрудников разнообразных торгпредств или мелких дипломатических чиновников? Бред, разумеется! Только вот подручные Десантника так не думали. То, что нас с Серёгой на борту нет, они могли и не знать – посланцы генерала сняли нас с рейса в самый последний момент, незаметно, и так же незаметно переправили в Питер.

И самая большая загадка: как, каким образом заокеанский резидент Пришельцев мог узнать, что я играю против них? Причём так сильно играю, что ради моего устранения оправданы крайние меры, чреватые провалом заброшенных в СССР агентов, – теперь их просто так не выпустят, к гадалке не ходи… Линия Девять уверял, что «американцы» не располагают инструментами отслеживания Мыслящих, вроде тех, что имелись у «наших» Десантников-наблюдателей. Выходит, ошибся? Или сознательно скрыл, не представляя, что нас ожидает?

Но это всё пока лишь домыслы – за исключением ста семидесяти шести погибших пассажиров и членов экипажа «ИЛа». И если бы не наши игры в комонсов, Десантников, конспирацию, эти люди были бы сейчас живы.

Это война, самая настоящая. Только началась она не в 2023-м, а на сорок три года раньше, и пока обходится без термоядерных ударов и миллионов захваченных Пришельцами людей. Но мне почему-то от этого ничуть не легче. Скорее бы уж Аргентина, что ли…

10 декабря 1979 г. Вторую неделю места себе не нахожу. В «прошлой версии истории» ограниченный контингент вошёл в Афганистан то ли 24, то ли 25 декабря текущего года. До этой, без преувеличения, роковой даты осталось каких-то две недели – и у меня есть все основания полагать, что никакого ввода не будет. А там, глядишь, и бойкот Олимпиады в Москве не состоится, за отсутствием повода…

Аст в курсе и время от времени принимается расспрашивать меня об Афганской войне. Я отвечаю – всё лучше, чем изводить себя мыслями о погибших в авиакатастрофе друзьях.

Альтер эго постепенно приходит в себя, хотя по-прежнему предпочитает отсиживаться в тине – впитывает информацию, возложив на меня руководство нашим общим телом.

Кармен, видя, что мы с Серёгой оживились, тоже повеселела и предложила возобновить занятия испанским. Я согласился – всё равно делать нечего. «Михаил Сомов» с каждым днём накручивает на винты новые мили, отделяющие нас от цели. В Южном полушарии лето, и мы втроём просиживаем на полубаке, любуясь незнакомыми созвездиями на чернильно-бархатном небе и обмениваясь фразами на испанском и английском. Серёга за время плавания подтянул языки, да и я не топчусь на месте. Вот что скука животворящая делает…

Пару раз застал Кармен за чтением «Партизанской войны». Язык чесался подколоть кубинку: «Изучаешь папашины наставления?» Сдержался – шутить наша спутница не любит, а лишних зубов у меня нет…

В кают-компании ежедневно вывешивают сводку – сколько дней и морских миль осталось до очередного пункта нашего маршрута. Предыдущая стоянка была в Лас-Пальмасе, куда мы заходили пополнить запас пресной воды. Следующая остановка – Буэнос-Айрес!

11 декабря 1979 г. Не будет нам Аргентины – во всяком случае, пока. Вчера капитан объявил, что график экспедиции претерпел изменения. Вместо Буэнос-Айреса «Сомов» зайдёт в Рио-де-Жанейро, где возьмёт груз свежих овощей и мороженого мяса для антарктических станций. После чего встретится с теплоходом «Профессор Зубов» и вместе с ним отправится к берегам Антарктиды, только не к Мирному, а к станции Молодёжной.

Экспедиционная общественность взбудоражена. Особенно негодуют те, кто направляется в Мирный, – у них график работы рассчитан по дням, а заход в Молодёжную означает двухнедельную задержку. Мы с Астом озадачены. Утешает реакция Кармен – наша кубинская красавица, узнав о грядущих переменах, только кивнула и занялась своими делами. Выходит, что-то знает?

Как там у Ильфа и Петрова? «Мулаты, бухта, экспорт кофе, чарльстон под названием „У моей девочки есть одна маленькая штучка“»… Рио-де-Жанейро почти на горизонте – завтра «Михаил Сомов» ошвартуется возле тамошнего причала, и команде, как и членам экспедиции, жаждущим приобщиться к благам западной потребительской культуры, будет дано, как и экипажу «Антилопы-гну», три дня на разграбление города. А вот что ждёт нас вместо долгожданного Буэнос-Айреса – это вопрос. Капитан, правда, обмолвился, что «Сомов» после разгрузки в Мирном всё же туда зайдёт, но это будет никак не раньше, чем через пару месяцев.

Аст как-то спросил: почему генерал не отправился вместе с нами? А что я мог ему сказать? Что дядя Костя состоял в советской резидентуре в Аргентине во время войны и позже, до середины пятидесятых, и оставил по себе такую память, что, стоит ему сойти на берег, как все местные спецслужбы сразу встанут на уши? Отделался общими словами вроде: «Надо же кому-то координировать всю операцию…» Но чует моё сердце, мы услышим ещё о генерале, и куда раньше, чем этого можно ожидать.

Сейчас в Аргентине творится форменный бардак, причём бардак кровавый. В семьдесят шестом, после того как умер Перон и президентом стала его супруга, революционеры-марксисты повстанческой организации «Монтонерос» развязали в стране жесточайший террор, ставший поводом для военного переворота. Тогда армия развязала собственную «грязную войну» против всех, кого военные считали «подрывными элементами»: тысячи аргентинцев были убиты и объявлены пропавшими без вести. И это происходит прямо сейчас, и в ближайшие годы страну не ждёт ничего, кроме череды новых переворотов: сначала место генерала Виделы, отстранившего от власти Исабель Перон, займёт генерал Виола, на смену ему придёт ещё один генерал, Леопольдо Галтьери…

Карменсита застала меня пишущим в дневник и заявила, что с этим надо заканчивать. На вопрос: «Куда его теперь, сжечь?» – она ответила, что самолично запечатает тетрадь в специальный конверт и отдаст замполиту «Сомова» на предмет передачи сами-знаете-кому по возвращении в Ленинград. Я, конечно, не питал иллюзий относительно судьбы моих опусов – более того, был готов самолично подвергнуть их аутодафе, перед тем как сойти на берег, но бесцеремонность Кармен меня задела. Можно было и поделикатнее в самом деле…

Определённо, кубинка что-то знает. Но нам, разумеется, не скажет – кремень, вся в папашу, пусть и незаконного…

12 декабря 1979 г.,

Рио-де Жанейро.

Вечер, ночь, утро

С момента, как «Михаил Сомов» встал у пирса в порту Рио-де Жанейро и капитан объявил, что члены экипажа и пассажиры получают законные три дня на разграбление города мулатов, кофе и белых штанов, события стали развиваться по сценарию шпионского романа. Ключевая сцена, после которой наш маршрут претерпел коренные изменения, была словно заимствована из «Бриллиантовой руки», только роль арбузной корки, на которой поскользнулся Семён Семёныч Горбунков, сыграла красавица Карменсита. Во время прогулки (вместо того чтобы приобщаться к благам западной потребительской культуры, мы решили осмотреть старую часть города) она неожиданно втолкнула нас с Астом в тесный проход между домами и тоном, не терпящим возражений, приказала следовать за ней. Недолгий забег по узким (едва двоим разойтись) кривоколенным переулкам привёл нас в низкое помещение какого-то склада, почти целиком занятое обшарпанным автофургоном.

Не реагируя на вопросы и неуверенные возражения, кубинка запихнула нас внутрь, после чего вручила каждому пластиковый пакет с одеждой (джинсы и футболки с кроссовками), а также паспорта, в которые были вложены несколько мелких купюр, в основном американских долларов. Переодевались мы уже на ходу – фургон немедленно тронулся и покатил в неизвестность. Попетляв по улочкам старого города, он выбралась на магистраль и наддал. Мы едва успели переодеться и выслушать краткий инструктаж, проведённый всё той же Карменситой, как фургон затормозил. Мы выбрались наружу и оказались на широкой, заставленной автобусами и легковыми машинами площади перед аэропортом «Сантос-Дюмон», главными воздушными воротами Рио-де-Жанейро. Паспортный контроль занял считаные минуты, и вот двое югославских студентов, путешествующих по Южной Америке с целью совершенствования в испанском языке (так Карменсита, игравшая роль гида, представила нас таможенникам), уже сидят в салоне лайнера авиакомпании «VARIG», выполнявшего регулярный рейс «Рио-де-Жанейро – Лима».

Вот забавно будет, если кто-нибудь на борту самолёта обратится к нам по-сербски…

Ожидание не затянулась. Красавица-креолка в форме стюардессы произнесла необходимый набор приветствий и предупреждений на трёх языках – португальском, испанском и английском, – мы пристегнулись, и турбовинтовая «Электра» побежала по полосе, пересекающей широкий мыс, сверкнула в посадочных огнях дисками четырёх пропеллеров и тяжело поднялась в воздух. Развернулась над бухтой Гуанабара, сплошь усеянной огоньками бесчисленных лайнеров, сухогрузов, яхт и рыбацких лодок. Оставила слева подсвеченную десятком мощных прожекторов статую Христа-Искупителя, возвышающуюся на макушке горы Корковадо, и, набрав высоту, повернула на северо-запад.

Из Рио мы вылетели в двадцать три пятнадцать по местному времени. Три тысячи семьсот семьдесят семь километров, разделяющих Рио и столицу Перу, «Электра» покрыла за девять часов. За это время мы с Астом успели смертельно надоесть Кармен расспросами о дальнейших планах (скоро всё узнаете, а пока – нельзя!), полюбоваться на бескрайний зелёный океан джунглей, разглядеть далеко внизу, на склонах хребта, крошечные террасы потерянного города Мачу-Пикчу и вдоволь налюбоваться снежными цепями Анд. Кроме того, позавтракать, пообедать и до тошноты надышаться табачным дымом – о запретах на курение в салонах авиалайнеров здесь не слыхали, а расскажи о таком – не пове– рили бы.

Тихий океан открылся нам ярко-голубой далью, простирающейся на запад, до края мира. «Электра» прошла над горными отрогами, подбирающимися к самому городу, развернулась над береговой чертой. Очаровательная стюардесса попросила пристегнуться, и лайнер стал снижаться. До прибытия в аэропорт «Хорхе Чавес» Лимы оставалось пять минут.

12 декабря 1979 г.,

Перу.

День продолжается

Тронутый ржавчиной рукомойник вместо струи воды изверг из себя простуженное хрипение. После чего плюнул жиденькой порцией брызг и затих – видимо, уже навсегда.

– Твою ж перуанскую мать!..

Мыло уже начинало разъедать глаза, и я выматерился, вслепую шаря по стене в поисках крана. Бесполезно – тот намертво заклинил и никак не желал проворачиваться.

– Чтоб тебя… во все дыры!..

– Оу, сеньор русо? Москоу?

Чьи-то пальцы чувствительно вцепились в моё плечо и уверенно потянули куда-то в сторону. Это что, арест? Похищение? Я настолько потрясён, что не сопротивляюсь. Два шага в сторону – твёрдая ладонь уверенно направляет меня. Журчание из крана, несколько горстей ледяной воды в лицо – какое блаженство, можно снова открыть глаза!

…да, Лима – это вам не Рио-де-Жанейро. Это гораздо хуже…

Мой спаситель – высокий мулат лет тридцати – улыбается всеми тридцатью двумя зубами, трясёт мне руку.

На невообразимой смеси испанских, немецких и русских слов мой спаситель объясняет, что учился когда-то в ГДР и даже поучаствовал во Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Берлине в семьдесят третьем, где тесно общался с русской делегацией. И, в частности, усвоил несколько образчиков экспрессивной лексики, которые и услышал только что от меня. И теперь сеньор Родригес пребывает в полнейшем восторге, счастлив и намеревается пригласить своего русского друга выпить за встречу.

…воистину, бойся своих фантазий, даже и не высказанных вслух! Похихикал давеча про себя насчёт знатока сербского языка, случайно оказавшегося в самолёте? Вот теперь и выкручивайся…

Из балканских языков и наречий я знаком лишь с десятком-другим болгарских и черногорских слов – усвоил, отдыхая на тамошних курортах. Мешая их со скверными испанскими фразами (наука Карменситы разом вылетела у меня из головы) и нарочито ломаными русскими оборотами, я принялся объяснять, что вообще-то я югослав, русский учил в школе, а матерных ругательств нахватался от русских же школьников, гостивших у нас по обмену. О фестивале слышал в глубоком детстве, а сейчас вот путешествую по Южной Америке с целью изучения языка.

Собеседник немедленно пришёл в восторг и пригласил меня в гости (он, как выяснилось, живёт в городишке Пуэрто-Грау на самом юге страны), а узнав, что у меня другие планы, расстроился и всучил на прощание визитку.

Обратно за столик я возвращался на негнущихся ногах. Серёга, увидав мою похоронную физиономию, решил, что я встретил в туалете тень отца Гамлета. Или как минимум агента Пришельцев-Десантников с бластером. Давать объяснения по-испански я был не в состоянии, а говорить по-русски не рискнул бы даже под страхом расстрела. А потому махнул рукой, уселся, едва не опрокинув стул, и в два глотка выхлебал остывший кофе.

Нет уж, нафиг такие сюрпризы. Лучше в самом деле прикусить язык и ждать, когда вернётся Карменсита…

Миновало минут сорок, как мы, спустившись по трапу, преодолели сотню метров от лайнера до здания аэропорта и засели в местном баре. Кармен велела нам сидеть и ждать, пока она отлучится по некоему неотложному делу. К моменту её возвращения, примерно через четверть часа после происшествия в туалетной комнате, я успел прийти в себя и даже смог внятно описать случившееся. Кармен задумалась, повертела в руках визитку и махнула рукой: «Аста маньяна!»[13]. Из чего я сделал вывод, что наша «гид» не собирается придавать этому инциденту сколько-нибудь серьёзного значения. В самом деле, ну встретился человек, знакомый с русской матерщиной, – так с ней половина мира знакома, тоже мне диковинка! К тому же происшествие это только играет на нашу легенду, так что волноваться совершенно незачем, тем более что пользоваться ею нам придётся ещё часа два-три, не больше.

Плотный конверт, который Кармен получила в службе бронирования аэропорта (вот куда она, оказывается, отлучалась!), скрывал три билета на рейс местной авиакомпании в городишко Барранка, находящийся в ста сорока километрах к северу от Лимы. Я внимательно осмотрел конверт – судя по штемпелю, он был оставлен в аэропорту трое суток назад. Выходит, «Михаил Сомов» был ещё в сотне с лишним миль от Рио, а посланец генерала уже принимал меры, чтобы обеспечить наш вояж. Предусмотрительно, ничего не скажешь…

До рейса оставалось ещё три часа – если, конечно, не случится опоздания, местные авиакомпании в этом смысле ничуть не пунктуальнее электричек где-нибудь в советской глубинке. Чтобы убить время, Кармен предложила прогуляться по городу. Мы, разумеется, согласились – когда ещё здесь окажемся! – и с головой окунулись в своеобразную атмосферу перуанской столицы. Первое, что бросалось в глаза, – большая часть местных жителей относится к потомкам южноамериканских индейцев, майя или инков, не разбираюсь я в этих тонкостях… Мулатов, чернокожих, в отличие от Рио, почти нет, а вот европейцы, наоборот, встречаются. На улицах полно женщин в пёстрых накидках-пончо из грубой шерсти и своеобразных головных уборах. Почти все курят местные сигары-самокрутки и ярко раскрашенные, инкрустированные бисером и цветными пёрышками деревянные трубочки на длинных, тонких чубуках. То и дело навстречу попадаются патрули солдат в хаки и лихо заломленных беретах, вооружённые бельгийскими винтовками «ФН-ФАЛ» или «калашниковыми». К нам военные интереса не проявляли – скользили равнодушно взглядами, задерживаясь разве что на выразительной фигурке Карменситы. Кубинка в ответ расточала улыбки и делала офицерам ручкой.

Самолёт, на котором нам предстояло проделать очередной отрезок пути, оказался сущим антиквариатом. Допотопный ДС–3, ровесник, наверное, Второй мировой войны – такие я раньше видел только в кино и на авиашоу. Впрочем, не стоит забывать – на дворе 1979 год, и подобная авиаклассика исправно служит во многих странах мира, да и у нас, в СССР, старички Ли–2, близнецы знаменитых «Дугласов», ещё недавно числились в составе действующего авиапарка.

Паспортного контроля на внутренних рейсах не предусматривалось. Мы предъявили билеты индейцу в форменной фуражке, скучавшему у ступенек алюминиевого трапа, и один за другим полезли в самолёт. Внутренность салона напоминала междугородний автобус: два ряда кресел у правого борта, один – у левого. Честно говоря, я был готов увидеть металлические лавки вдоль стен – вроде тех, на которых сидели перед высадкой в Нормандии американские десантники с орлами 101-й парашютной дивизии на рукавах.

Красавицы-стюардессы, вроде той, что приветствовала нас на бразильской «Электре», тоже не было. Вместо неё из пилотской кабины высунулся помятый, плохо выбритый тип и по-испански предложил пассажирам пристегнуться. Я послушно пошарил по боковинам кресла, но нашёл лишь металлическое крепление с куском обрезанного наискось брезентового ремня. Остальные пассажиры не дали себе труда побеспокоиться – видимо, заранее предвидели результат. Пилота это нисколько не взволновало – он буркнул что-то по-испански и затворил дверь в кабину. Двигатели затарахтели, плюясь кольцами сизого дыма, заслуженный ветеран пассажирской авиации завибрировал, задребезжал всеми своими сочленениями и резво покатился по бетонным плитам рулёжки.

– Серёжечка, Женька, Кармен! Милые вы мои, как же я рада вас видеть…

Губы у Миладки мягкие, горячие, и чмоками в щёчку она отнюдь не ограничивается. Мы с альтер эго с удовольствием отвечаем на поцелуй, ладонь как бы случайно скользит ниже талии, на соблазнительные выпуклости под джинсовой тканью. Протеста этот жест не вызывает, после чего Миладка, расцепив руки на моей шее и мазнув напоследок губами по уху, вешается на Аста.

Миладка встретила нас в гараже-ангаре на окраине Барранки, куда доставила нас из аэропорта разболтанная, гремящая, словно ведро с гвоздями, легковушка. Поначалу мы глазам своим не поверили: смуглая, в мокасинах на босу ногу, в обрезанных по колено, лохматящихся понизу джинсах и просторной рубахе, расшитой индейскими узорами. На шее – гроздь ожерелий из бисера, пёрышек, цветных стекляшек, копна волос, перетянутых пёстрой плетёнкой, – классика «детей цветов», невесть как дотянувшая до 1979 года.

Транспортное средство, виднеющееся за её спиной (оказывается, Миладка уже второй день помогала приводить его в надлежащий вид), полностью соответствовало образу. Фургончик «Фольксваген-Т2» (тоже своего рода классика культуры бродячих хиппи), весь исполосованный цветами, пасификами, картинками из «Жёлтой подводной лодки» и надписями вроде «Make love, not war», «Off The Pig!» и «All You Need Is Love!» На крыше – пара раструб динамика, подсоединённого к магнитофону в салоне, на котором дни напролёт крутятся «Битлз», Ричи Хэвенс и Карлос Сантана.

Конечно, мы с Астом немедленно потребовали объяснений столь радикальной трансформации, которую претерпела недавняя московская школьница. Оказалось, что это тоже было элементом конспирации: приехав в Нью-Йорк по школьному обмену, Миладка познакомилась там с компанией хиппи и с головой ушла в это увлечение. Принимавшая её семья нью-йоркских хасидов повздыхала и смирилась – в конце концов, в Большом Яблоке видели и не такое. Миладка же проникалась незнакомой субкультурой, обзавелась плетёными фенечками, индейскими рубашками, расшитыми тотемными знаками и прочими популярными символами хиппи. И даже завела бойфренда, студента колледжа, который целыми днями сидел в переходе нью-йоркского метро и распевал под гитару песни собственного сочинения. Недавно по случаю приближающихся рождественских каникул она отпросилась на две недели раньше в школе и отправилась вместе с ним и парочкой его единомышленников на музыкальный фестиваль в Калифорнию, на точно таком же пёстро раскрашенном фургончике, оставив дома короткую записку: «Не волнуйтесь, уехала посмотреть Америку, скоро вернусь».

Путешествие не затянулось. На одной из заправок где-то на подъездах к Роаноку Миладка запрыгнула в ожидающий её открытый «Шевроле» с латиноамериканцем за рулём, сделала «детям цветов» ручкой – и только её и видели.

Дальше всё было вполне предсказуемо. На машине она миновала Виргинию, Арканзас, Техас, пересекла мексиканскую границу (к тому моменту у неё уже были новые документы), в Монтеррее села на самолёт «Эйр-Мексико», выполняющий рейс в Лиму, и оказалась здесь на три дня раньше нас.

Мы не уставали удивляться произошедшим в ней переменам. Миладка вытянулась, стала смуглее, улыбчивее и, главное, избавилась от робости и стеснительности, типичных для советских школьниц. В новой своей ипостаси она легко сблизилась с Кармен, и нам оставалось только гадать, как вести себя с прежней школьной подругой, – к этой Миладке нам ещё только предстояло привыкнуть…

Мы снова сменили документы. Пока прежние догорали в железной бочке, Кармен вкратце ознакомила нас с ближайшими планами. Мы с Астом стали канадскими студентами украинского происхождения. Миладка – гражданка США, Кармен же – сотрудница мексиканской туристической фирмы, попросту говоря, наш гид. Конечно, надо быть теми ещё отморозками, чтобы пуститься в такой компании путешествовать по Латинской Америке, но американские хиппи и не такое выкидывали.

И я, и Серёга вполне соответствуем образу: по распоряжению дяди Кости мы с ноября не стригли волосы и теперь щеголяем убедительными «хайрами», закрывающими уши и шеи. Кубинка же выбрала подчёркнутый стиль «милитари» – штаны и рубашка цвета хаки, высокие шнурованные ботинки и армейский ремень, на который так удобно повесить пистолетную кобуру.

Да-да, оружие у нас теперь есть, и совершенно легально. Согласно документам, оно приобретено в соседнем Эквадоре, и у нас есть надлежащим образом оформленные разрешения на ношение. В Перу это дело обычное: когда в стране хозяйничает партизанская организация «Сендеро Луминосо» («Светлый путь» по-русски), держать под рукой ствол отнюдь не будет лишним даже для беззаботных туристов-хиппи. Заложников боевики-маоисты берут часто и охотно, особенно североамериканцев, а вот живыми отпускают гораздо реже.

Стволов у нас пять. Лёгкий армейский карабин времён Второй мировой войны, известный как «Бэби-Гаранд», охотничья винтовка «Ремингтон–700» с оптическим прицелом, испанская версия обожаемого Карменситой «Кольта 1911», и пара испанских же «Астра-Констеблей», копий знакомого нам с Астом «Вальтера ППК», под патрон 7,65x17 «Браунинг».

Но пока этот арсенал, смазанный и надёжно упакованный, хранится в рундуках под койками– сиденьями нашего фургончика. Отправление – завтра с утра; сейчас вечер, и мы решаем оставить фургон на попечение владельца гаража и прогуляться по городу, благо впервые за последние сутки не надо никуда торопиться. К тому же мы трое покинули Рио без всякого багажа, и теперь нуждались в самых элементарных вещах, вроде зубных щёток, чистых футболок и пляжных тапочек.

Барранка – тихое местечко на берегу океана. Пустынные пляжи, зубчатая цепь Анд на востоке, колониальная испанская архитектура и главная местная достопримечательность – статуя Христа с раскинутыми руками, почти в точности повторяющая знаменитый бразильский оригинал. Только здесь она не высится над городом на горе, а стоит на узком длинном мысу, раскинув руки навстречу вечному океанскому прибою, и широкая лестница террасами спускается от босых ног Спасителя прямо к волнам.

Я не выдержал и предложил искупаться – благо темнело и народу на пляже почти не было. И опять нас удивила Миладка. То ли разлагающее влияние запада успело запустить корни в неокрепшую душу вчерашней комсомолки, то ли принятый на себя образ «детей цветов» оказал влияние, а только она, нимало не смущаясь, скинула свою «индейскую» рубаху, коротышки-джинсы, затем трусики и лифчик (весьма, надо сказать, сексуальные) и ринулась в полосу прибоя в чём мать родила. Кармен, недолго думая, последовала её примеру. Мы с Астом замерли, словно пыльным мешком ударенные, – кто ж ожидал от боевых подруг такой раскованности? – а я невольно вспомнил Миладкино смущение после купания в ночь на Ивана-Купалу. Расстаться с плавками всё же не решились, за что и удостоились ехидных усмешек наших «пеннорожденных» Афродит.

Вообще-то мне, как и альтер эго, глаз бы не отрывать от стройных девичьих тел, весело плещущихся в океанском прибое. Но не получается. На мозг давит понимание того, что наша одиссея близится к концу, да и груда смертоносного железа в фургончике не даёт расслабиться. Вот потом, когда всё останется позади…

Если, конечно, оно будет – это самое «потом».

Одиннадцатый час. Южная ночь угольно-черна, небо усыпано незнакомыми звёздами, в распахнутые настежь ворота гаража волнами вливается тёплый, насыщенный запахами моря и тропических цветов, воздух. Девушки возятся на «камбузе», в уголке салона, отведённом под готовку, – крошечный холодильник, откидной столик, кофеварка, привинченная к стене. В меню нашего первого ужина на колёсах – кукурузные лепёшки, паэлья, которую здесь называют «аррос-кон-польо», что переводится всего лишь как «рис с курицей», консервированная американская ветчина «спам», свежие овощи. Что ещё нужно для счастья простым североамериканским хиппи? Разве что полдюжины бутылок «Кока-колы» с характерными узкими «талиями», которых достаточно в набитой искусственным льдом сумке-холодильнике.

Я посмотрел на часы – «Sekonda» осталась вместе с прочим багажом на «Сомове», а вместо неё я приобрёл в магазинчике аэропорта дешёвенькие «Касио». С момента, когда Кармен втолкнула нас в переулок уличного лабиринта Рио, прошло чуть больше суток.

И что же дальше? Нам предстоит вернуться по Панамериканскому шоссе в Лиму, оттуда повернуть на Арекипу и дальше, через всю Боливию – в Аргентину. Так что мы всё же попадём туда, но только не с востока, из Буэнос-Айреса, как рассчитывали сначала, а с запада, от Тихоокеанского побережья.

Шпионские игры, что тут скажешь…

15 декабря 1979 г.,

Боливия.

Полдень на краю пропасти

– Que te parta un rayo![14]

Камни с сухим шорохом посыпались из-под правого колеса, и оно, потеряв опору, повисло в пустоте. Фургон закачался, балансируя на самом краю пропасти.

– Замрите! – зашипела Кармен.

Мы послушно обратились в соляные столпы.

– Теперь осторожно – только осторожно, поняли? – по одному перебираетесь в конец салона. И не дёргаемся, а то загремим вниз…

Один за другим мы стали переползать назад – сначала я, как самый тяжёлый, затем Аст, потом, уцепившись за протянутую руку, Миладка. Последней к нам присоединилась Кармен – заглушила двигатель и спиной вперёд, на четвереньках, попятилась к задней двери фургона.

Передислокация явно пошла на пользу – «Фольксваген» перестал раскачиваться, утвердившись в горизонтальном положении.

– Открывай!

Я, не глядя, нашарил ручку, нажал. Дверь распахнулась. Кармен осторожно выглянула наружу.

– Me cago en dios[15], еле держится… Край дороги подмыло после дождя, вот мы и влетели! Так, давайте по одному… Стой! – Кармен схватила за руку Аста, собравшегося было выполнить команду. – Где у нас буксир?

– Здесь. – Серёга осторожно постучал пяткой по резиновому коврику – под ним, под рифлёным металлом пола, прятался ящик с инструментами, домкратом и парой мотков троса, стального и капронового.

– Открывай, только без резких движений.

Серёга кивнул, открыл крышку и зашарил вслепую под полом.

– Вот, держи!

Кармен, двигаясь, словно текучая ртуть, соскользнула на землю позади фургона. Накинула петлю на буксирный крюк, осмотрелась и кинулась к корявому деревцу, растущему у края скалы позади фургона. Пропустила трос вокруг ствола, выбрала слабину и ловко завязала узел.

– Всё, теперь вылезайте, только медленно, по одному! Серхио, прихвати второй канат, надо ещё один конец завести…

Мы выбрались наружу. Когда я покидал салон, фургон опасно качнулся в сторону пропасти. Миладка взвизгнула, но трос натянулся как струна, не давая машине кувырнуться в бездну.

Я подошёл к краю и заглянул вниз. Дна ущелья не было видно. Метрах в ста ниже нас клубились облака – глаз не находил в их ватной пелене ни единого просвета, позволяющего оценить глубину разверзшейся у нас под ногами бездны. Или же увидеть обломки сотен машин, слетевших с дороги за без малого полсотни лет её существования.

– Накинь на передний крюк, – распорядилась Кармен, подавая Асту второй моток. – Сделаем петлю, попробуем закрутить монтировкой, может, хоть чуть-чуть оттащим от края…

Я огляделся. Стены ущелья нависали над нами сплошными зелёными, покрытыми кудрявой растительностью стенами, а дальше на фоне неба высились снежные пики Анд. Дорога – узкая, едва три с половиной метра в поперечнике, – змейкой извивалась по отрогам.

– Придётся ждать, когда кто-нибудь подъедет, – сказала Кармен, проверив оба троса. – Дел-то на пять минут: прицепить трос сзади и дёрнуть хорошенько.

– Может, пока перекусим? – неуверенно предложила Миладка. – Завтракали рано утром, а сейчас уже полдень…

– Хочешь лезть в салон за продуктами? – осведомилась Кармен.

– Нет уж, лучше поголодаем. Целее будем.

Миладка была права, есть действительно хотелось. Из Ла-Паса мы выехали ещё в темноте, часов в пять. Сейчас стрелки часов показывали 12.14, и голод давал о себе знать.

Тысячу семьсот километров от Барранки до Ла-Паса мы преодолели за двое суток. В городке с характерным названием Ла Курва трасса Панамериканы раздваивалась. Одна ветка вела вдоль побережья в Чили, другая же повернула на восток, к предгорьям Анд. Миновав высокогорное озеро Титикака, мы оказались в неофициальной столице Боливии, раскинувшейся в кратере потухшего миллионы лет назад вулкана. Переночевали в мотеле (здешний сервис не дотягивал даже до уровня тамбовского «Дома колхозника») и с утра пораньше пустились в путь. Нас ожидала самая сложная часть нашего маршрута – «Камино-Лос-Юнгас», знаменитая «Дорога смерти», соединяющая Ла-Пас с городком Коройко по ту сторону Анд. Дорога эта, полсотни километров каменистой тропы, пробитой усилиями сотен военнопленных парагвайцев во время Чакской войны тридцатых годов этого века, поднимается до 4650 метров, на перевал Ла-Кумбре. Откуда спускается к отметке в 1200 метров, извиваясь по крутым склонам, причём почти на всём протяжении на ней не смогут разъехаться две повозки, запряжённые мулами, – ширина редко превышает три с половиной метра. Дорога вполне заслужила своё зловещее название: портье в мотеле, принимая у нас ключи от номеров, жизнерадостно сообщил, что в среднем за год на Камино-Лос-Юнгас погибает от двухсот до трёхсот человек, вот и за прошедшую первую половину декабря в пропасть уже улетели три машины с девятью пассажирами…

– Я достану, – предложил Аст. – Сумка с продуктами недалеко от двери, дотянусь.

Кармен смерила его критическим взглядом.

– Ладно, действуй. Только пусть Эугенито тебя подстрахует. А то улетишь в пропасть – как мне потом перед генералом объясняться за потерянный ценный кадр? И, кстати… – она сделала паузу. – Попробуй заодно достать из ящика карабин, а то мало ли кто заявится? Я слышала, тут полно кугуаров – не хватало ещё, чтобы нас сожрали!

– Хола, компаньерос!

Мужчина, выбравшийся из «Лендровера», поднял руку. Брезентовый верх был откинут, так что я хорошо видел его спутников – водителя и второго, сидящего на заднем сиденье с автоматической винтовкой в руках. Кажется, это была бельгийская «ФН-ФАЛ» или один из её многочисленных клонов. Тот, что вышел на дорогу и сейчас приветственно махал нам рукой, тоже не скрывал оружия – на поясе у него висела открытая кобура с большим никелированным револьвером.

Звук двигателя мы услышали издалека – и сразу насторожились. Выступающая углом скала перекрывала обзор и, прежде чем мы сообразили, что неплохо бы пробежаться и заглянуть за поворот дороги, со стороны Ла-Паса выполз тёмно-зелёный джип с характерными лупоглазыми фарами по бокам от радиаторной решётки и запаской поверх капота. Остановился, приветственно бибикнул – и тут начались чудеса…

Владельца револьвера я узнал сразу, несмотря на разделявшие нас два десятка метров. Не помешали мне ни армейская куртка, из тех, что носили американские морские пехотинцы во Вьетнаме, пришедшая на смену легкомысленной пёстрой гавайке, ни тёмные очки, которые здесь носил, кажется, любой представитель мужского пола. Никаких сомнений: на усыпанной гравием Камино-Лос-Юнгас стоял мой недавний знакомый – тот самый, что так любезно помог мне в туалетной комнате аэропорта Лимы.

Ноги сразу сделались ватными. Быстрый взгляд влево – «Бэби-Гаранд» стоит, прислонённый к импровизированному столу, накрытому на большом валуне. До него метра три, и если прыгнуть перекатом, то можно залечь за валуном – тогда незваный гость окажется на одной линии со своими спутниками в «Лендровере». Нет, не годится! Второй успеет нашпиговать открыто стоящих Аста с Миладкой свинцом из своей «бельгийки» прежде, чем я передёрну затвор.

Наверное, он перехватил мой взгляд, потому что широко улыбнулся, поднял обе руки и что-то отрывисто бросил спутникам. Водитель повторил его жест; секунду спустя то же самое сделал и второй, предварительно выщелкнув магазин. Перуанец же сцепил руки над головой в приветственном жесте, потряс ими и медленно произнёс непонятную фразу на испанском, обращаясь к Карменсите. Кубинка удивлённо вскинула голову и ответила чем-то столь же загадочным. Услыхав ответ, она рассмеялась и стала засовывать в карман пистолет – оказывается, всё это время она держала его в опущенной руке. Я вопросительно посмотрел на неё.

– Не волнуйся, компаньеро Эугенито, – сказала кубинка. – Это друзья. Сейчас они помогут нам выдернуть машину, и поедем дальше.

– Так вы ехали за нами от самой Лимы? – спросил я Хорхе. Это имя значилось в визитке, которую он вручил мне в Лиме, и именно так он представился моим спутникам.

– Так и есть, компаньеро! Я ждал вас на заправке «Шелл» у въезда в город и с тех пор не упускал из виду. Мне было приказано обеспечить вашу безопасность – вот я и обеспечивал. А на машину не смотрите – эту я взял уже в Ла-Пасе, когда ко мне присоединились Ибар и Пэкуито.

Хорхе непринуждённо болтал, сидя за рулём нашего фургона, – он настоял на этом под предлогом того, что «компаньеро Кармен не знает дорогу, а ночью в горах прошёл сильный дождь, обочины кое-где сильно размыты». Мы, понятное дело, не спорили – доказательства правоты этого утверждения в виде висящего над пропастью «Фольксвагена» были свежи в моей памяти.

– Они оба чилийцы, как и я, – продолжал Хорхе. – В сентябре семьдесят третьего, когда эти cerdos fascistas[16] убили президента Альенде, мне пришлось бежать из страны. Я перебрался сначала в Аргентину, потом на Кубу, многому там научился – и вот вернулся домой, чтобы бороться против Пиночета.

Я поёрзал на сиденье, устраиваясь поудобнее.

– А где же вы тогда выучили русский? Ведь на берлинском фестивале вы никак не могли оказаться?

– Среди моих учителей на Кубе были аmigos rusos[17], – усмехнулся он. – А немецкий я изучал в университете, вот и пригодилось. Вы уж простите за тот розыгрыш в аэропорту, но вы выглядели чересчур беззаботным, вот я и решил, что вам не помешает немного встряхнуться. Расслабляться нельзя, Перу только на первый взгляд кажется спокойной и мирной страной.

Он помолчал и добавил:

– У нас много тех, кто ненавидят fascistas, и не только наших, чилийских. И когда нас попросили помочь выжечь их гнездо в Аргентине, мы не раздумывали ни секунды. Если эти chupapollas[18]… рerdóneme[19], сеньора Кармен, вырвалось…

Хорхе посмотрел на часы.

– К вечеру надо быть в Коройко. Вас ждут.

– Ждёт? Кто? – Карменсита сверкнула на чилийца глазами.

– Увидите.

Машины резво катились по бесконечному серпантину: скальная, кое-где поросшая кустиками стена – слева; головокружительный обрыв, пропасть, словно ванная, наполненная мыльной пеной, залитая облаками, – справа. Камино-Лос-Юнгас пуста, словно Земля в первый день творения, и Кармен, покопавшись в бардачке, вставила в магнитофон новую кассету. Мелодия отразилась от противоположного края ущелья, и я невольно подхватил, мешая испанские слова с русскими:

И – слова припева, выплёскивавшиеся на уличные митинги и баррикады по всему миру, несчётно звучавшие в радиопередачах, под старенькие гитары у пионерских костров и с подмостков студенческих интербригад:

15 декабря 1979 г.,

Боливия, Коройко.

Вечер ответов на вопросы

Коройко, крошечный, тишайший городок – скорее даже деревня – лежит на высоте в полторы тысячи метров у подножия отрога Cerro Uchumachi на западе Боливии в провинции Северный Юнгас. Дорога сюда проходит мимо ярко-зеленых полей – плантации коки, как объяснил Хорхе, на которых и трудится большинство местных жителей. Селение окружает волнистый, покрытый лесом ландшафт, над которым вздымаются заснеженные вершины Кордильера-Реаль. Мы проехали мимо местного культурного центра – церкви Сан-Педро и Сан-Пабло, полюбовались на изображения красной хохлатой птички на воротах богатых домов – андского скального петушка, символа и талисмана этого городишки, – и по мощёным улочкам покатили к одному из двух отелей, имеющихся в Коройко. Стемнело, на улицах стало оживлённее, из хриплых радиол во дворах доносилась музыка, шумные весёлые продавцы предлагали продукцию местных пекарей и цыплят на гриле в пряном, очень остром соусе.

Мы не польстились на продукцию местного фастфуда – Хорхе обещал хороший ужин в отеле. Но нам, всем троим, стало не до еды, когда мы увидели, кто встречает нас возле отеля, прямо у ворот, под вывеской с надписью «Villa bella».

Генерал, как и наш проводник, был в полувоенном наряде, с большим бразильским револьвером «Таурус» на ремне, рукавами, закатанными до локтей, и в молодецки заломленном чёрном берете. Никогда не видел дядю Костю в таком костюме – казалось, он разом скинул не меньше пятнадцати лет, и в глазах за неизменными тёмными очками плясали чёртики. Но настоящее потрясение я испытал, увидав того, кто стоял за его спиной.

Удивительно, но и здесь, в боливийской глуши, он выглядел, как советский инженер или учитель из райцентра где-нибудь в Нечерноземье. Разве что костюм сменил на джинсы и рубашку-гавайку, в которых здесь расхаживала половина мужского населения.

Позади этой парочки маячил Толя с карабином на плече – как мне показалось, он цепко контролировал спутника генерала. За его спиной, во дворе отеля, я разглядел несколько парней, вооружённых «Гарандами», бельгийскими штурмовыми винтовками «ФН-ФАЛ» и гангстерскими «Томми-ганами», некоторые даже с огромными дисковыми магазинами. Под навесом у дальней стены приткнулся помятый пикап. То, что стояло у него в кузове, прикрытое брезентом, наводило на мысль о крупнокалиберном пулемёте на треноге. Я сразу вспомнил «технички» ливийских повстанцев и иракских джихадистов.

– Вижу, ты, Женя, узнал нашего общего друга?

Генерал улыбнулся. Такой улыбки я у него тоже не видел – не тёплая, домашняя, какой он улыбался на семейных застольях или наших посиделках за самоваром на веранде спецдачи, а совсем другая – тонкая, хищная, одними губами, без участия прочих мускулов лица и глаз, надёжно скрытых, впрочем, за тёмными стёклами очков.

– Для тех, кто пока не имел чести познакомиться, рекомендую: Линия Девять, он же «шеф» наших инопланетных… мнэ-э-э… гостей. Думаю, вы о нём наслышаны. Настоящего имени не знаю, наш друг уверяет, что его попросту нет, а те, что значатся в его многочисленных паспортах, никому не интересны. Надо будет – ещё нарисуем, не проблема…

Десантник улыбнулся – так же мягко и обезоруживающе, как и при той, первой встрече в Москве поблизости от Главпочтамта, – и поклонился.

– Пожалуй, оставим церемонии представления на потом, – продолжал генерал. – Вечерний ветер с отрогов Анд холодный – пойдёмте в дом, перекусим, расскажете, как добрались. Ну и мы ответим на ваши вопросы. Думаю… – он сделал крошечную паузу, глядя мне прямо в глаза, – у вас их накопилось немало.

– Хрустальными черепами интересовались весьма серьезные структуры Третьего рейха. Помнится, в сорок третьем бразильская полиция арестовала агентов «Аненербэ», пытавшихся ограбить местный музей. На допросах они показали, что прибыли в Южную Америку на яхте «Пассим» со специальным заданием Генриха Гиммлера – найти и «изъять» хранящиеся там хрустальные черепа «Богини смерти». Аналогичные задания получили ещё несколько групп, и не исключено… – генерал сделал паузу, чтобы долить себе чичи, – какие-то из них добились успеха.

– А зачем нацистам вообще понадобились эти штуковины? – Аст ткнул пальцем в прозрачный череп, скалящийся с середины стола.

– «Аненербэ» возглавлял группенфюрер СС Карл Виллигут – потомок, как он сам утверждал, древнего рода магов, носитель «знаний дьявола». Он и убедил своего патрона, рейхсфюрера СС, рассылать по всему миру группы боевиков-археологов на поиски древних эзотерических знаний, архивов и магических артефактов разного рода тайных обществ. А Центральная и Южная Америки привлекали особо пристальное внимание – Виллигут считал, что именно здесь можно найти следы знаний жрецов Атлантиды, прародительницы арийской расы. С их помощью «маги Аненербэ» собирались не только создать «сверхчеловека», но и подчинить себе всех прочих людей. Ничего не напоминает?

– Десантники? Комонсы, шиусы с оусами? – спросила Миладка.

– Именно.

Я подцепил половинку блинчика с начинкой из мяса ламы «сельтенья» и глотнул чичи. Кроме пива на столе имелся глиняный кувшин с чаем матэ, но Хорхе отсоветовал его пить, по его словам, местные жители настаивают матэ на листьях коки. Чича же, крепковатое, на мой вкус, кукурузное пиво, заслуженно считалось лучшим во всей Южной Америке.

– А наш череп тоже из числа похищенных во время войны? – осведомился Аст.

Я вздрогнул – череп в ответ отбросил от безупречно отполированной челюсти световой зайчик. Зловещий артефакт словно улыбался нам.

– Швейцарский журналист Люк Бургин писал в журнале «Тайны» в 2011 году, – заговорил Линия Девять, – что этот череп упоминается в списке нацистских раритетов, которые должны были перед самым концом войны отправить из Судетов в Южной Богемии в баварский Аусбург. Пункт 14 документа: «Хрустальный череп. 263–2 FRSS, коллекция Отто Рана, № 25592, кожаный чехол, хрустальный череп, Южная Америка». Кстати, номер на сундуке, в котором мы его нашли… – Десантник улыбнулся Толе, сидящему рядом с Кармен, – тот же самый, что указан в списке.

– Точно, – подтвердил генеральский водитель. – Сам переписывал. Двадцать пять пятьсот девяносто два, как в аптеке.

Говорил он невнятно – рот был занят куском тушёного мяса ламы.

– Отто Ранн – это кто? – поинтересовалась Кармен. До сих пор она не участвовала в разговоре, сидела на дальнем конце общего стола и ловила каждое слово, ковыряя вилкой пюре из юкки и бананов с мясом альпаки.

– О, весьма примечательная личность! – оживился генерал. – Я сам его не застал, но наслышан, наслышан… Один из ведущих археологов Третьего рейха, работал в «Аненербэ», грезил поисками чаши Святого Грааля, а вместо этого обнаружил здесь, в Аргентине, последний из хрустальных черепов. Романтик, идеалист – насмотревшись на зверства нацистов, подал рапорт об увольнении из СС и в 39-м году покончил с собой: принял цианистый калий, изобразив ритуальное самоубийство в стиле еретиков-катаров. Но тут не всё так просто – есть мнение, что Отто Рана убили агенты того же «Аненербэ», чтобы скрыть кое-какие известные ему секреты этой милой организации. В том числе и связанные с этой безделушкой.

И он ткнул вилкой в сторону хрустального черепа. Тот приветливо сверкнул глазными впадинами – генерал вздрогнул от неожиданности и украдкой сплюнул через левое плечо.

– Кстати, вы знаете, как индейцы называют долину, где прячутся ваши нацисты? – спросил Хорхе. – «Valle de la calavera de cristal», долина Хрустального черепа.

– О как! – я выпрямился, едва не расплескав чичу. – Так у них есть ещё один?

Линия Девять покачал головой.

– Если и есть, то подделка, хоть и весьма искусная. Подобные хрустальные черепа – единственные оригинальные объекты нашей материальной культуры на завоёванных планетах. Нет, их не переправляют от одной звёздной системы к другой вместе с силами Вторжения – это технически невозможно. Черепа изготавливают на месте, технология передаётся вместе с ноосферными модулями. По сути, каждый хрустальный череп – это инструмент присоединения очередной планеты к межзвёздной Империи. Он служит своего рода концентратором воли мириад Мыслящих, обретших новый дом с анатомическими особенностями аборигенов.

Линия Девять откашлялся и отхлебнул матэ. Мы терпеливо ждали.

– Проще говоря, оставшиеся на Земле Десантники, для того чтобы вызвать силы Вторжения, нуждаются в подобном изделии. Поэтому хрустальные черепа изготавливают при каждом десанте в соответствии с анатомическими особенностями аборигенов планеты. На это есть весьма строгие правила и ритуалы, причём никто из Десантников не понимает их истинного смысла.

– И вы? – прищурилась Миладка.

– И я тоже. Я умею только пользоваться этим артефактом. И, кстати, могу научить тебя – способности, позволяющие управляться с «детектором Десантников», вполне это допускают.

– О талантах нашей сотрудницы мы поговорим позже, – перебил генерал. – Так вы утверждаете, что узнали о существовании баварского хрустального черепа в будущем и уже здесь, в 1979-м, приняли меры для того, чтобы его захватить?

– Именно так. И это должно стать ещё одной гарантией успеха нашей с Евгением, – Десантник кивнул в мою сторону, – миссии. По моим прикидкам, этот череп после обнаружения в 2011-м осел в частной коллекции, откуда и был похищен. А в 2023-м его наконец использовали, дав старт полномасштабному Вторжению.

Повисла тяжёлая тишина. Хрустальный череп в центре стола посверкивал бликами электрического света – «то-то, жалкие дикари, как вы тут ни копошитесь, известно, чья в итоге возьмёт…»

– Всё это более-менее ясно, – заговорила Миладка. – Люди с особыми способностями в аргентинской деревушке-убежище, хрустальный череп, собирающий воедино их мысленную энергию… Вы мне вот что объясните: откуда взялись хрустальные черепа на Земле за десятки, даже сотни лет до Вторжения? Ведь они были обнаружены задолго до начала шестидесятых… Или я ошибаюсь?

– Ясно одно, – медленно заговорил генерал. – Культ хрустальных черепов, дающих власть над перемещением Мыслящих, существовал на нашей планете задолго до Вторжения. И тот же Гиммлер каким-то образом разузнал об этом и решил использовать в интересах Третьего рейха.

– Этим и занимались в «Аненербэ»?

– Никаких сомнений. И то, что они основали колонию людей, обладающих, как и ты, Милада, особыми способностями, именно в Аргентине, отнюдь не случайность. Как и наличие хрустального черепа, предназначенного, если верить нашему другу, для использования этих самых способностей.

Линия Девять невесело усмехнулся.

– Вы что, так ничего и не поняли? Ваша Земля и есть та самая планета, с которой началось наше тысячелетнее шествие от звезды к звезде. Так что, нравится это кому-то или нет, – он откашлялся и снова глотнул матэ, – но мы с вами, возможно, дальние родственники. Сам факт существования на Земле комонсов до известной степени это подтверждает, а уж хрустальные черепа, изготовленные сотни, а возможно, и тысячи лет назад, и вовсе отметают любые сомнения. Мои соотечественники этого пока ещё не знают, но, вторгаясь на вашу планету, они просто возвращаются домой.

16 декабря 1979 г.,

Боливия.

День в пути

Шоссе рассекает сельву, словно кровоточащая рана, – какие-то особенности местной почвы придают ей цвет запёкшейся крови. Впрочем, шоссе – это сильно сказано: обычная грунтовка без кюветов и оборудованных обочин, кое-как пробитая сквозь заросли буйной субтропической растительности.

Боливия. Страна, где нашёл свою смерть команданте Че.

Под ветровыми стёклами машин (всего их в нашей колонне семь) – листки с пёстрыми значками.

– Подорожная грамота от местного наркокартеля, – ответил на мой вопрос генерал. – Мы попросили их о помощи, и они не смогли отказать.

– Наркокартель? Значит, вы и в самом деле…

Мне сразу вспомнилась семейная легенда – из той, прошлой жизни. Согласно ей, дядя Костя, сидя на Кубе, занимался в том числе и вопросами организации наркотрафика из Латинской и Центральной Америк в Соединённые Штаты, в чём ему активно содействовали кубинские товарищи. Этим, по замыслу товарища Суслова (ещё один штришок той же легенды), КГБ убивал сразу двух зайцев: с одной стороны, обеспечивал финансирование многочисленных революционных движений, а с другой – подсаживал на кокаиновую иглу несколько поколений молодых американцев, исподволь разлагая «вероятного противника» изнутри.

Неужели сейчас я получу подтверждение?

Генерал словно не заметил моей реакции.

– У меня здесь имеется пара-тройка старых друзей из числа партизан-марксистов, они и походатайствовали.

– А я-то думал, после гибели Че в Боливии партизан больше нет…

– Они есть в любой стране к югу от Рио-Гранде, – поучительным тоном заявил дядя Костя. – Конечно, разгром отряда Че нанёс по Армии национального освобождения Боливии серьёзный удар, и в итоге год назад им пришлось самораспуститься. Но отдельные отряды до сих пор скрываются в сельве, и ссориться с ними не решаются даже самые отчаянные наркобароны. Так что не беспокойся – и до границы проведут, и на ту сторону переправят в обход аргентинских застав, и бойцами помогут, если будет надобность. Люди тут серьёзные, выгоду свою понимают, а главное – хотят жить долго и, по возможности, спокойно.

Если честно, так себе объяснение. Впрочем, что-что, а спокойная жизнь нам в ближайшие дни не светит. Колонна бодро катит в сторону аргентинской границы; бойцы Хорхе не считают нужным убирать оружие, даже когда мы проезжаем через деревни и небольшие городки. Полицейские и редкие военные патрули провожают нас равнодушными взглядами – похоже, «подорожные» делают-таки своё дело.

Аст счастлив. Тяжкие мысли, подавленное настроение после гибели в авиакатастрофе исторических фехтовальщиков остались в прошлом, и теперь он наслаждается невероятным приключением – кто из наших сверстников может похвастаться чем-то подобным. А он – может: сидит, высунувшись по пояс из люка на крыше нашего боевого фургона, карабин в руках, на загорелой физиономии неописуемое блаженство. И даже перспектива неизбежной схватки со скрывающимися в Аргентине нацистами нисколько его не беспокоит.

Хорхе тоже доволен как слон: перспектива повоевать с инопланетянами изрядно поднимает его самооценку. Объяснять, что обитатели долины Хрустального черепа такие же земляне, как и он сам, бесполезно: если уж чилиец что-то вбил себе в голову, то это надолго.

А вот меня одолевают мысли. Ну хорошо, с охраной поселения мы как-нибудь справимся – зря, что ли, кроме крупнокалиберного «Браунинга» и пары аргентинских пулемётов «Tipo 60–20 MAG» в одном из пикапов ждут своего часа антикварный американский гранатомёт М–1 «Базука» и ещё какие-то длинные узкие ящики без маркировки.

А вот дальше что? Устраивать локальный геноцид, вырезать всех, чтобы ни один из «людей с особыми свойствами» не ушёл? Не думаю, что генерал и Хорхе решатся на столь радикальные меры. Пропустить местных жителей через мелкую сеть, чтобы выявить всех Пришельцев? Сделать это вполне реально – вряд ли там так уж много народа, Миладка с «детектором Десантников» справится с задачей за пару суток, пока бойцы Хорхе будут блокировать долину.

На обед мы останавливаемся в очередной деревушке. Жители, поначалу попрятавшиеся по домам, постепенно вытягиваются на площадь – в руках глубокие миски с похлёбкой «пальос-ла-браса», противни с печёными цыплятами «пиканте-де-польо» и неизменные кувшины чичи. Генерал с Хорхе вручают старосте селения щедрую плату, и мы устраиваемся за дощатыми столами, вытащенными на центральную площадь.

Девушки строят глазки бойцам, генерал почтительно беседует со стариками, голопузые ребятишки шныряют вокруг, с интересом приглядываясь к винтовкам и пистолетам, – как бы не стянули чего…

Благодать да и только!

18 декабря 1979 г.,

Аргентина,

долина Хрустального черепа.

Полдень свистящей смерти

Грудь стоящего рядом со мной чилийца взорвалась фонтаном ярко-красных брызг. Со стороны долины накатывался рёв мощного двигателя, и в характерный звук, из-за которого японцы когда-то прозвали эту машину «свистящей смертью», вплеталось тарахтенье пулемётов. Я рухнул на землю, перекатился под защиту ближайшего булыжника и только тогда рискнул поднять голову, чтобы увидеть стремительно растущий силуэт самолёта с характерным, как у немецкого пикировщика «Юнкерс», изломом крыльев.

– Воздух! – закричал генерал по-русски, и все попадали, паля вразнобой по проносящейся над нашими головами смерти. Самолёт задрал тупой нос, резво набрал высоту, выполнил разворот и снова нацелился на нашу позицию.

Теперь я ясно видел мигающие на выгнутых «обратной чайкой» плоскостях огоньки – пулемёты, по три на крыло. Тяжёлые пули пятидесятого калибра срезали кривые деревца, поднимали высокие фонтанчики пыли, высекали из камней, за которыми прятались бойцы, фонтаны искр и острых, как бритва, осколков. За моей спиной полыхнуло – очередь прошила бензобак несчастного «Фольксвагена».

…вот ведь тварь, другой цели найти не мог! Фургончик-то ему чем не угодил?..

«Браунинг» плевался навстречу штурмовику огнём, пока очередной залп не скосил расчёт и люди не повалились за борт технички неживыми изломанными куклами.

– Ещё один заход – и нам всем тут амбец! – выматерился генерал. – Мы у него как на ладони.

В долину Хрустального черепа мы въехали рано утром, со стороны низкого перевала, отделяющего её от грунтового шоссе, ведущего к деревушке Пайос. Места здесь были дикие, безлюдные – за два часа пути нам попался один-единственный пеон с тремя унылыми ламами. После короткой беседы его подрядили в качестве проводника. Не доезжая километров пяти до селения (оно было обозначено на аэрофотоснимках, оказавшихся у генерала, – интересно, где он их раздобыл?), остановились, заняли оборону и выслали вперёд пешую разведку – троих бойцов с переносной рацией. Ждать пришлось около трёх часов – Хорхе запретил разведчикам выходить в эфир без крайней необходимости, как и вступать в бой с врагом.

Из посланных разведчиков вернулся один и доложил, что в трёх километрах отсюда обнаружен блокпост, перекрывающий дорогу, а также обходная тропа, ведущая по горным отрогам, – по всей видимости, неохраняемая. По ней разведчики подобрались ближе, осмотрели селение и, насчитав полдюжины вооружённых людей, отошли, причём двое остались перед блокпостом в ожидании подхода основных сил.

Хосе с генералом грамотно спланировали нападение. Мы с ходу снесли блокпост, спешились и развернулись в виду селения. Одновременно пятеро бойцов с пулемётом под командой заместителя Хорхе двинулись в обход – следовало перекрыть обитателям селения пути отхода.

Защитники действовали довольно умело – всё же немцы. Они поголовно были вооружены автоматическим оружием, но шансов против тяжёлого вооружения нашей группы у них не было ни единого. Лишившись полудюжины бойцов и единственного пулемёта, накрытого выстрелом из базуки, они оттянулись к посёлку, где были оборудованы крытые огневые точки, соединённые ходами сообщения, и приготовились дорого продавать свою жизнь. Одновременно с противоположной стороны на дорогу выскочил пикап в сопровождении легковой машины – и остановился, запылал весёлым бензиновым костром, напоровшись на пулемётную очередь заслона.

В общем, всё шло в полном соответствии с планом военной кампании – пока не появился «Корсар».

С первого захода штурмовик дал ракетный залп. Пилот оказался неважным стрелком – все восемь ракетных снарядов легли выше по склону, осыпав нас дождём каменных осколков и комьев земли. На этом везение кончилось – со второго захода крупнокалиберные пулемёты смели с «технички» расчёт «Браунинга», безуспешно поливавшего атакующий самолёт огнём, и превратили в хлам две машины – один из пикапов и наш многострадальный фургон. Мы палили по самолёту изо всех стволов, понимая, что не имеем ни единого шанса причинить вред «Корсару» с его протектированными баками и защищённым бронёй кокпитом. И тут на уцелевшем пикапе поднялась стройная фигурка. Кармен вскинула на плечо трубу ПЗРК (вот что, оказывается, лежало в тех ящиках!), проводила самолёт прицелом и нажала на спуск.

«Стрела» выбросила язык пламени, и тёмная чёрточка, волоча за собой струйку дыма, устремилась вдогонку за целью. Пилот так и не заметил угрозы, поскольку даже не попытался выполнить манёвр уклонения, – ракета угодила в излом правой плоскости и взорвалась. Половина крыла отлетела в сторону, «Корсар» подстреленной чайкой закувыркался в воздухе и врезался в противоположный склон ущелья. Взрыв, огненное облако на месте падения – наши бойцы вопят, потрясают оружием, приплясывают в полнейшем восторге. Я поворачиваюсь к Кармен, поднимаю руку с оттопыренным вверх большим пальцем. Кубинка радостно улыбается, закидывает пустую трубу ракетной установки за плечо – и валится в кузов пикапа, схватившись за простреленную грудь.

– Снайпер! – кричит по-русски генерал, но я уже нашариваю оптикой «Ремингтона» окошко узкой, как школьный пенал, колоколенки местной кирхи. Вот он, попался! Ловлю в перекрестье стеклянный блеск чужого прицела, задерживаю дыхание, нежно, будто не пальцем, а лепестком розы, касаюсь спуска…

Выстрелить я не успел. Гулко, страшно зарокотал тяжёлый пулемёт, от несчастной колокольни полетели щепки, обломки досок – на дистанции в триста метров первая же очередь пошла точно в цель. Аст – это был он – вцепился в рукоятки «Браунинга» и поливал строение свинцом, пока от него не остался жалкий огрызок над остроконечной черепичной крышей кирхи. Миладка, зажав уши, оглушительно визжит, свернувшись в комочек за колесом «Виллиса», генерал кричит что-то в микрофон переносной рации. Я, рыдая в голос, рву зубами упаковку индивидуального пакета, а на армейской цвета хаки рубашке расплывается алое пятно – точно под левой грудью, куда угодила меткая пуля снайпера.

Кармен!!!

– Откуда он взялся? – хмуро спросил Аст. – Старьё ведь, ещё времён Второй мировой войны…

– А чёрт его знает… – генерал пожал плечами. – Вообще-то от последних «Корсаров» Аргентина избавилась всего лет десять назад. Они числились в авиагруппе авианосца «Индепенденсия», а его в семьдесят первом отправили на слом. Но этих машин и в других латиноамериканских странах хватало – в Боливии, к примеру, или, скажем, в Уругвае. Возможно, кто-то из здешних бонз приобрёл списанный самолёт для собственных, так сказать, нужд. А что? Это, может, и старьё, зато обслуживать его куда дешевле, чем вертолёт. Запчастей полно, бензин дешевле авиационного керосина, а для того, чтобы гонять герилью и пугать непокорных пеонов, такая птичка – самое то. У них-то ПЗРК не бывает…

Сбитый «Корсар» догорал на склоне ущелья. С противоположных концов селения поднимались в воздух столбы чёрного дыма на месте гибели автомашин – тех, что нарвались на нашу засаду, и тех, которым не повезло попасть в прицел штурмовика. Бойцы Хорхе опомнились и лютовали вовсю, сгоняя народ на площадь под весёлую испанскую брань и угрюмые проклятия на немецком языке. От толпы, устроившейся в тени кирхи, время от времени отделяли группы в несколько человек и отводили к пикапу, возле которого устроилась Миладка, – она пришла в себя после налёта и крутила ручки «детектора Десантников». Работа уже дала первые результаты: двое мужчин, на которых среагировал прибор, сидели со связанными за спиной руками на земле под охраной бойца с «Томпсоном».

Атака «Корсара» обошлась нам очень дорого. Три сожжённые машины, двое убитых, пятеро раненых, из них трое тяжело. А ещё – Кармен. Отрядный медик осмотрел рану и потемнел лицом. Кубинку требовалось немедленно доставить в больницу – пуля из снайперской винтовки прошла вплотную к сердцу и застряла в позвоночнике. И даже в случае успешной операции, надежды на которую не было никакой, девушку ожидала жизнь в инвалидном кресле. Я не отходил от неё ни на шаг, пока Толик не передал мне категорический приказ генерала: не путаться у медика под ногами и заняться, наконец, делами. Которых, надо признать, накопилось немерено.

– А где наш друг? – вспомнил дядя Костя. – Женя, Серёжа… кто видел его последним?

Мы заозирались. Действительно, я не видел Линию Девять с самого начала налёта.

– А ну быстро ищите! – взревел генерал. – Хорхе, выдели пять… нет, троих бойцов, пусть помогут!

Поиски не затянулись. Десантник лежал за большим валуном, там, где застала его атака с воздуха. Пуля пятидесятого калибра попала ему в локоть, напрочь оторвав половину руки. Окровавленная, разлохмаченная культя, из которой торчали осколки кости, была кое-как перетянута ремнём.

– Носилки сюда скорее, медика! – замахал я руками. Десантник со стоном открыл глаза.

– Не теряйте время, молодой человек… – прохрипел он. – Мы, конечно, гораздо лучше, чем люди, переносим ранения, тут известная вам книга права, но всё же не настолько, чтобы заживлять такие раны или отрастить новую руку. Хотя сейчас это было бы, пожалуй, нелишним…

Он закашлялся мучительным смехом.

– Скажите генералу, чтобы собрал жителей в какое-нибудь помещение побольше. Я объясню, что надо делать. И торопитесь, ради всего святого, я ведь долго не протяну…

18 декабря 1979 г.,

Аргентина,

долина Хрустального черепа.

Самый последний вечер

Девушка лет двадцати, испуганно озираясь, вошла в кирху. На ходу она поправляла блузку – перед тем как втолкнуть несчастную внутрь, бойцы Хорхе бесцеремонно потребовали приподнять одежду и продемонстрировать левую подмышку, где красовалась бледно-синяя татуировка в виде черепа.

Тех, у кого подмышки были чистыми, отправляли по домам – взять самое необходимое и проваливать куда глаза глядят, поскольку сами дома не позже, чем через три часа, будут преданы огню. Тем же, кто вздумает остаться или посмеет позже вернуться к родному пепелищу, был обещан расстрел. Немногих, рисковавших спорить и протестовать, наставляли на путь истинный пинками, затрещинами и тычками прикладов.

Были и те, у кого вместо черепа под мышками красовались бледные полустёртые цифры, обозначающие группу крови, – обычная эсэсовская татуировка. Этих, по большей части мужчин в возрасте далеко за пятьдесят, отводили за кирху, откуда раздавались отрывистые команды и залпы. Хорхе и его герильяс не собирались церемониться с беглыми наци, и генерал не видел причин чинить им помехи. Правда, одного из приговоренных, старосту селения, на которого указал «детектор Десантников», дядя Костя не позволил поставить к стенке.

– Помнишь, как сказано в нашей любимой книге? – объяснил он мне своё решение. – «Не надо путать Десантника с телом». Личности, занимающей сейчас эту оболочку, в сорок пятом даже не было на Земле. Что до прочих его деяний – спросим, когда придёт время…

Носителей татуировок-черепов в кирхе накопилось уже дюжины две. Отрядный медик не отходил от Линии Девять (для него специально притащили из соседнего дома койку с матрацем) и уже в третий раз вкалывал ему в бедро противошоковые из армейской полевой аптечки. Если уколы и помогали, то не слишком: Десантник был бледен как мел, постоянно облизывал обмётанные чем-то белым губы и тяжело хрипел на каждом вдохе. И постоянно ловил мой взгляд… «Скорее, скорее!» – читалось в его глазах, мутных от лошадиных доз препаратов.

– Они могут как-то уклониться? – негромко спросил генерал. Он дождался, когда раненому вколют очередной шприц-тюбик с промедолом, сделал знак медику отойти и жестом подозвал нас с Миладкой.

– Десантники могли бы. Но эти… – Линия Девять кивнул на отобранных. – Нет, эти на такое не способны. Ментальную энергию они отдают помимо своей воли. Главное, чтобы был зрительный контакт с черепом. Желательно глаза в глаза, на расстоянии не более трёх метров.

– Одновременно у всех? – деловито уточнил генерал.

– Нет, можно подводить по одному, но только чтобы интервалы были не больше двух-трёх минут. Сделаете?

– Да без проблем. – Генерал обернулся к Асту. – Серёжа, распорядись…

Аст словно того и ждал – выдохнул: «Слушш…», поправил закинутый за плечо карабин и унёсся прочь. Минуты не прошло, как он с двумя чилийцами выстроил «черепоносцев» в очередь, опоясывающую по периметру зал кирхи. Голова очереди упиралась в алтарь – на нём вместо положенного распятия красовался хрустальный череп.

– Это и есть та подделка, о которой вы говорили? – поинтересовался генерал.

Линия Девять закашлялся.

– Да, причём не слишком искусная. Похоже, они упражнялись с ним в концентрации сознания в ожидании, что однажды на алтаре окажется подлинник.

Я шагнул поближе к раненому.

– Можно вопрос?

Генерал бросил на меня недовольный взгляд и отрицательно покачал головой. Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Ещё тогда, в две тысячи двадцать третьем, вы упомянули, что прочие Десантники не владеют методом накопления ментальной энергии, это целиком ваше изобретение. Однако хрустальный череп именно это и делает. Как же так?

Линия Девять покачал головой.

– Тут совсем другой принцип. Я собирал и накапливал энергию для переносов долгие годы – и, заметьте, без всяких черепов. А эта безделка служит для того, чтобы одномоментно сконцентрировать энергию множества «доноров» и позволить «оператору» направить её в нужную сторону…

Он снова закашлялся – долго, судорожно, – захрипел и откинулся на спину. Лицо исказила гримаса мучительной боли. Я оглянулся, нашёл взглядом медика – тот уже спешил к раненому, на ходу нашаривая в сумке очередной шприц-тюбик.

– Чёрт знает что… – негромко произнёс генерал. – Любой здоровяк от таких лошадиных доз давным-давно валялся бы в отключке, а этому хоть бы хны!

– Десантники… – я пожал плечами. – Он же предупреждал, они иначе реагируют на раны. Наверное, и на морфин тоже.

Подошёл Толя – на вытянутых руках он бережно нёс завёрнутый в сукно череп. Вдвоём мы установили его на алтарь вместо под– делки.

– Этот – настоящий… – просипел Линия Девять. – В том будущем его сумели выкрасть Десантники, осевшие в Штатах, – выкрасть и пустить в ход. Возможно, с помощью вот этих самых людей и их потомков.

И он кивнул на людей в очереди.

Генерал недобро сощурился.

– А где у нас гарантия, что вы не собираетесь сейчас проделать то же самое? Вызвать своих коллег-Десантников, тех, что сейчас дожидаются сигнала на высадку?

Линия Девять снова закашлялся – нет, засмеялся, хрипло, со свистом воздуха, вырывающегося из измученных лёгких.

– Сами подумайте, зачем мне это? Если бы желал успеха Вторжению, мне достаточно было бы просто ничего не делать – ещё в будущем. Ведь тогда-то Десантники добились своего, верно? Так что придётся вам поверить мне без гарантий.

– И всё же я хочу знать: что вы собираетесь делать?

– Сейчас объясню… – Он попытался сесть, но скривился от боли. Медик-чилиец кинулся помогать, но раненый остановил его нетерпеливым взмахом здоровой руки.

– Послушайте, генерал, может, распорядитесь начать сбор энергии? Если протянем ещё сколько-нибудь, я могу и не успеть – силы на исходе. А пока эти бедолаги играют с черепом в гляделки, я постараюсь всё вам растолковать. Кстати, эта девочка, Милада… где она? Ей тоже не помешает послушать. И ещё – прикажите принести сюда вашу кубинку. Она ещё жива, надеюсь?

Дядя Костя удивлённо поднял брови.

– Жива… пока. Рана очень тяжёлая, вряд ли довезём. Но зачем она вам понадобилась?

– Скоро поймёте.

Он замолк, обмякнув на своём ложе. Медик, воспользовавшись паузой, наклонился и всадил в бедро раненого иглу тюбика с морфином, но Десантник даже не шелохнулся. Моё сердце гулко отсчитывало удары – три… пять… семь…

На десятом он поднял голову и разлепил чёрные набрякшие веки. Глаза у Линии Девять все были в нитках полопавшихся сосудов – измученные, полумёртвые от боли и нечеловеческой усталости.

– Я хочу отправить вашего парня к «Облаку».

Генерал вздрогнул, словно его кольнули исподтишка шилом.

– Куда, куда?

– Скопление Мыслящих, дожидающиеся Вторжения на дальней периферии Солнечной системы… – прошептал, всхлипывая, Десантник. – Вы называете его «Армада», мы – «Облако».

Повисла звенящая тишина. Линия Девять говорил по-русски, но я физически ощутил, как взгляды всех, кто находится в кирхе, – Серёги с Миладкой, генерала, бойцов Хорхе, даже жителей селения – прилипли ко мне.

– Это вы… меня?

– Кого ж ещё? – Линия Девять улыбнулся прежней открытой улыбкой, памятной мне с нашей встречи в Москве. Будто и не боролся из последних сил с неминуемой смертью… С оторванной крупнокалиберной пулей рукой, по самые брови накачанный смертельными для обычных людей дозами наркотиков.

– Но не переживайте, вы будете не один. Константин Петрович, вы, кажется, спрашивали, зачем мне нужна эта несчастная девочка?

Он мотнул головой в сторону самодельных носилок, на которых хрипела простреленной грудью Кармен.

– Дело в том, что её можно спасти. То есть не её саму, конечно, – с такими ранами не живут, – а её Мыслящего. Но для этого надо отправить её вместе с Евгением в гости к Пришельцам

– Погодите… – Мои мысли путались, мелькали, складывались и рассыпались на кусочки каким-то безумным калейдоскопом. – Меня… нас с Карменситой – в Мыслящие? Но как же мы сможем помочь Земле, если…

Десантник снова заперхал, изображая смех.

– Сможете, не сомневайтесь. Это ведь только в детской книжке Мыслящие лежат мёртвыми кристалликами в своих ячейках. То, с чем вам предстоит встретиться, больше напоминает фильм братьев Вачовски. Припоминаете?

– «Матрица»? – опешил я. – Так значит, там…

– Некогда! – выкрикнул он тонким скрипучим голосом. – Решайте прямо сейчас, пока череп сохраняет накопленную ментальную энергию. Пять, максимум семь минут – и придётся начинать всё заново. Мне столько не протянуть.

– А вы как – умрёте?

Губы его расползлись в улыбке. Выглядело это жутковато – глаза Десантника не улыбались, только правое веко судорожно подёргивалось.

– Обо мне не думайте. Так вы согласны?

– А как же Женька?

Он понял сразу.

– Ваш реципиент останется здесь, живой и невредимый. Правда, у него будут некоторые проблемы с памятью, но это не самое страшное.

– Вы уверены?

– Вполне.

– Тогда посылайте. И меня, и Кармен.

– Стоп… – генерал поднял руку. – Ты точно знаешь, что собираешься делать? Что за «Матрица» такая, объясни!

– Нет времени, дядя Костя! – Я прижал руки к груди. – Просто поверьте, хорошо? А про «Матрицу» вам Женька объяснит, он в курсе.

В ответ в глубине сознания встрепенулся альтер эго.

…ничего, дружище, недолго осталось. А насчёт памяти не слушай его, она у нас теперь общая. Когда я уйду, генерал с тебя пылинки будет сдувать. Ещё бы, такой кладезь знаний о будущем…

– Девочка, теперь с тобой…

Линия Девять повернулся к Миладке.

– Ты должна смотреть прямо в глазницы черепа и открыть… – он сдавленно закашлялся, на губах появилась кровь, – …открыть для меня свой мозг. Это понятно?

Миладка три раза подряд кивнула головой.

– А ты, Женя, возьми Кармен на руки и подойди к черепу. Когда я скомандую, прикоснись к нему хотя бы кончиками пальцев. Справишься?

Как во сне, я подхватил Карменситу на руки – она была лёгкой как пёрышко. Миладка впилась взглядом в тёмные глазницы, воздух между ней, черепом и Линией Девять дрожал, словно напитанный статическими разрядами. Я сделал два шага и присел. Ещё чуть-чуть… ещё пара сантиметров – и пальцы мои скользнули по холодному как лёд хрусталю.

Вспышка – невозможная, угольно-чёрная и в то же время ослепительная, словно тысяча ядерных бомб. Стремительная спираль закручивает Мироздание вокруг нас с Карменситой, втягивает в клокочущую бездну. Два удара сердца – и разорванные клочья моего сознания захвачены, поглощены титаническим Мальстрёмом.

…пустота – вне времени, вне пространства, вне всего сущего. Одна только пустота…

Женька с трудом разлепил веки. Над головой – бездонное, ярко-голубое небо, и кто-то брызгает ему в лицо водой.

– Ты как, пришёл в себя? Всё в порядке?

Это Миладка. Голос дрожит, срывается, словно она едва справляется со слезами.

Новая порция ледяных брызг.

– Встать сможешь или тебе помочь?

Голос дяди Кости. Женька повернул голову – генерал стоит рядом, хмурый, встревоженный.

– Кх-х-х… что случилось? Долго я?..

– Ты провалялся в отключке не меньше получаса, – отозвалась Миладка. – Когда ты прикоснулся к черепу, он как бы полыхнул изнутри, и ты повалился навзничь с Кармен на руках. Я перепугалась, попробовала оторвать взгляд от глазниц этой штуки, но не смогла. Он меня словно держал…

– Кто – он? Череп?

– Нет, не череп. – Девочка отчаянно замотала головой. – Линия Девять. Он потребовал, чтобы я отправила его вслед за вами. Сказал, если этого не сделать, вам конец. И не сделаете то, для чего он вас послал.

– Не сделаем… То есть они не сделают? Что?

– Откуда мне знать? – Миладка пожала плечами. – Энергии в черепе остались жалкие крохи, и, помедли я хоть пару секунд, всё пошло бы прахом.

– А что тебе, собственно, оставалось… – пробормотал генерал, и Женька вдруг осознал, что он впервые видит двоюродного деда растерянным. – Всё-таки он нас обвёл вокруг пальца. Сыграл в свою игру.

– Ну вот я и решила сделать, как он говорит, – продолжала Миладка. – От черепа тянулось что-то вроде светящейся дорожки, только не настоящей, а такой… словно она шла не в нашем, а в другом мире. Линия Девять уже умирал и не мог мне помочь. Тогда я… – она облизнула губы, – я словно взяла его за руку… не его самого, а его сознание… Не знаю, как сказать…

– Я понимаю, – ответил Женька. – И что дальше?

– А дальше я подвела его к этой дорожке и как бы толкнула – туда, вдаль. И как только я это сделала, хрустальный череп треснул и рассыпался в прозрачную пыль.

Женька вопросительно глянул на генерала.

– Точно, – подтвердил тот. – Разлетелся, словно по нему долбанули кувалдой. Миладка тоже повалилась рядом с тобой, Кармен и Линией Девять. Я уж думал, вам всем конец, однако обошлось.

– А Кармен и…

– Оба мертвы. – Генерал вздохнул. – Хотя, если я всё правильно понял, на самом-то деле оба они живы… в смысле – все трое. Считая твоего двойника.

Он сплюнул и энергично выругался по-испански.

– С этими вашими Мыслящими, Десантниками и прочей лабудой того гляди сам станешь шизофреником! Вот что, ребятки…

Генерал по очереди посмотрел прямо в глаза Женьке, Миладке и Асту.

– Полчаса вам на отдых – у меня в «Виллисе» сумка с бутербродами и термос с кофе, перекусите, придите в себя. И – пора собираться. У нас с вами полно дел, а времени осталось всего ничего, каких-то сорок четыре года…

Хорхе вскинул «ФН-ФАЛ».

– Адиоз, компаньерос! Fuego![20]

Десять стволов послушно плюнули в аргентинское небо огнём.

И ещё раз. И ещё.

Женька стоял возле свежих холмиков, четырёх свежих холмиков, под одним из которых нашла последний свой приют Кармен. Стоял – и с удивлением осознавал, что не чувствует ни глухого отчаяния, ни чёрного прилива тоски, как тогда, на «Сомове», когда им сообщили о катастрофе Ил–62. Хотя чему тут удивляться? В сухую красную землю долины Хрустального черепа рядом с двумя партизанами-чилийцами и безымянным учителем, чьё тело много лет назад захватил Пришелец-Десантник, легла не Карменсита, а телесная кукла, пустая, бездушная, не вызывающая ровным счётом никаких эмоций – разве что лёгкое сожаление, что не увидит теперь стройных ножек кубинки, не прижмётся к её бедру на повороте, когда фургон заносит и они с визгами и хохотом валятся друг на друга. Настоящая Кармен в миллионах и миллионах километров отсюда – и никто, даже отправившийся вслед за ней хитроумный Линия Девять, не скажет, увидятся ли они ещё в этой жизни…

«Ты уж постарайся, Второй… – повторял он про себя, спускаясь вслед за Миладкой и Астом с холма к машинам. – Ты уж не подведи, сбереги её. Ну и себя, конечно… Ведь мы с тобой теперь одно целое, не забыл?»

Москва, январь – февраль 2021 г.