1979 г., лето,

Вологда.

День в провинции

Каретка пишущей машинки взвизгнула и вернулась назад, повинуясь нажатию блестящего хромированного рычага. Массивный пятикилограммовый агрегат содрогнулся так, что отозвался дрожью стол, на котором он стоял. Конечно, гэдээровская «Эрика» не требует таких усилий – она легче, компактнее и не производит при работе тектонических подвижек. Но он никогда не любил электрические машинки, предпочитая старую добрую механику. «Они жужжат, – таков был ответ на вопрос, почему не сменит архаичный агрегат на что-нибудь поновее, – жужжат и требуют, чтобы я печатал, не дают подумать!» К тому же на окраине Вологды, где он уже много лет обитал в двухкомнатной квартирке на втором этаже деревянного, дореволюционной постройки дома, частенько отключали электричество, а на механической «Москве» можно работать и при свечах или при свете камина, возле которого и стоит столик с архаичным механическим агрегатом. А под столиком – старый фибровый чемодан, куда он складывает копии своих статей. Это удобно: случись что, можно наклониться, извлечь, не вставая с каталки, чемодан и, распахнув крышку, высыпать всё содержимое на угли. Потому камин и горит даже сейчас, невзирая на подступающую дневную жару.

Машинка захлебнулась очередной пулемётной трелью. Он остановился, вскинул кисти, помотал пальцами – чуть ли не единственная форма гимнастики, доступная его истерзанному, прикованному к креслу-каталке телу. Потом наклонился и провернул валик, извлекая листы. Две копии, под копирку – он всегда так делает. Машка, девчонка из третьей квартиры, раз в неделю бегает в «Канцелярию» на соседней улице – за копиркой и писчей бумагой. Там её узнают и спрашивают: «Зачем тебе столько, девочка? Роман пишешь или уроков так много задают?» Пока удаётся отшучиваться – он настрого запретил девчонке рассказывать кому-нибудь о странном соседе.

Зафырчал мотор грузовичка. Владелец машинки выглянул в окно – старенький ГАЗ–51 с коричнево-бежевым ящиком, украшенным белой надписью «Хлеб» на боковых дверках, катит в соседнюю булочную. Значит, уже семь утра – по фургончику можно сверять время. Жизнь здесь, на окраине города, тихая, размеренная, и за эти годы он так хорошо выучил её ритм, что мог теперь обходиться без часов. В восемь тридцать прокатится по улочке коммунхозовская поливалка, а в двенадцать тридцать на стеклянных дверях магазина «Рыба – Мясо», что расположился напротив его окон, монументальная продавщица в несвежем белом халате повесит табличку «Обед» – значит, минуло тридцать минут пополудни и пора принимать лекарства…

Пыль, поднятая хлебным фургоном, медленно оседала на растрескавшийся асфальт. Лето, жара, поэтому окна открыты нараспашку, и в них с щебетом птичьей мелочи волнами вливается душистый воздух. Липы растут по всей улице, и их аромат проникает повсюду, особенно весенними ночами, когда он лежит, распахнув окошко, и пьёт наполненный смолистым духом воздух. И воображает, что это – чудодейственное лекарство, благодаря которому можно будет встать и пойти, забыть и об инвалидном кресле, и о таблетках, и обо всём, что свалилось на него после того рокового дня в Москве.

Заместитель руководителя в последний раз собрал всех сотрудников – до кого смог дотянуться. Новости были хуже некуда: ночью застрелился возглавлявший «спецотдел», арестованы два офицера, отвечавших за безопасность проекта. Почему не пришли за остальными, оставалось только гадать. А лучше не терять время и воспользоваться неожиданным подарком судьбы. Зам раздал сотрудникам пачки денег в банковских бандеролях – «на первое время хватит». Предупредил, что пользоваться старыми своими документами опасно – только запасными, на другие имена, подготовленными заранее для каждого из сотрудников. Пресёк начавшиеся разговоры о том, кто куда поедет, – не нужно, чтобы кто-нибудь из них, попавшись, мог навести преследователей на след коллег. С грустью выслушал в очередной раз оправдания тех, кто решил остаться. Уговаривать смысла не имело: всё тысячу раз говорено с тех пор, как они узнали о том, что сняли Хрущёва и руководство отдела с минуты на минуту ждёт дальнейших «оргвыводов». Понять их просто – у каждого семьи, дети ходят в школу, да и вообще вдруг как-нибудь да обойдётся? В конце концов, они честно служили – и продолжают служить! – Родине, а за интриги руководства какой-нибудь лаборант или мэнээс[3] не в ответе. Не объяснить наивным дурачкам, что непростительной виной является само причастие к Тайне, и никто не будет разбираться, чем ты занимался: настраивал ли приборы, разрабатывал ли стратегию обнаружения Пришельцев. Виноваты все, потому что – знают.

И он не стал ждать. Получил «подъёмные», повторил несколько раз адреса «до востребования», куда надо будет не раньше, чем через полгода, послать открытки. А также названия газет, где появится, если что, статья с условленным словосочетанием в тексте. Знак того, что можно выходить из глухого подполья, возвращаться. В эту возможность он не верил, как и остальные, но запомнил, затвердил и убрал на дальнюю полочку своей памяти.

Вряд ли за рулём сбившего его такси сидел кто-то из людей Семичастного. Скорее всего, это была несчастливая случайность, а ещё вернее – следствие дикого напряжения последних нескольких суток, из-за которого он передвигался словно в тумане и сам шагнул с тротуара под колёса несущейся «Волги». Удар был страшен – декоративный олень на капоте распорол бок, колесо проехалось по левой ноге, превращая колено в кровавую кашу из костей, хрящей и мышц. Но сознания он не потерял – терпел, стиснув зубы, нечеловеческую боль и даже успел уговорить обихаживавшую его медсестру припрятать вещи, чтобы не случилось с ними что-нибудь в общей больничной кладовке.

Новая знакомая не обманула. Она даже не заглянула в пухлый портфель – впрочем, это не так-то легко было сделать, замочек имел парочку секретов, неспособных, конечно, удержать профессионала, но труднопреодолимых для обычного человека. Оперировали его трижды, а после, в палате, после того как лечащий врач заявил, что выздоровление затянется минимум на месяц, он дождался, когда появится та самая сговорчивая сестричка, и ошарашил её предложением.

И снова ему повезло – сказочно, невероятно. То ли девчонка в свои двадцать лет ещё верила в истории о Золушке и прекрасном принце, то ли он чем-то ей приглянулся… А вернее всего, жизнь в столице, куда она приехала поступать в медицинский вуз, но потерпела неудачу, её разочаровала, и она согласилась ему помочь. И не просто помочь – связать свою жизнь с искалеченным, но не сломленным жизнью человеком, который прямо предложил: «Выходи за меня замуж и помоги бежать отсюда подальше. Деньги есть, много – выучишься на врача, только не в Москве. Скажем, в Вологде. Чем плохо?..»

Они уехали – как в воду канули. Будущая супруга ухитрилась выкрасть документы, договорилась, пустив в ход несколько крупных купюр, с водителем мебельного фургона, который спустя три дня и увёз их из Москвы. Искать их никто не стал – зачем? До Вологды добирались на перекладных. Чего это стоило его только начавшему приходить в себя организму… Наверное, поспешное бегство и необходимость прятаться, избегать не то что врачебных осмотров, но и любых контактов, и привела к тому, что он до конца жизни будет прикован к инвалидному креслу. Если, конечно не случится то, чего он больше всего опасается.

Потому что Десантники – и это он знал совершенно точно – действительно способны лечить захваченные их Мыслящими тела. Конечно, поднять мертвеца, получившего пулю в сердце, – это из разряда ненаучной фантастики, как и байки о потерянных и заново выращенных конечностях. А вот отладить обмен веществ, ускорить регенерацию тканей, в том числе и внутренних, заменить костную ткань в неправильно сросшихся конечностях и позвоночнике – на это они способны. Только цена в виде потери своего «Я» может оказаться чересчур высокой. Тогда, в четырнадцать лет, он без труда «втягивал» в себя личности Пришельцев, овладевал их памятью – и выплёвывал, как косточки от вишни. Но пройдёт ли этот фокус спустя столько лет? Что, если загадочная граница, отделяющая взрослых, беззащитных перед пришельцами, от подростков, лежит как раз в этих годах?

Медсестричка не подвела – всё сделала как надо и осталась с ним, выйдя за него замуж. Деньги и правда имелись – кроме пачки, выданной в день бегства, у него был ещё доступ к кое-каким негласным фондам, созданным как раз на такой случай. Квартирой обзавелись без особых сложностей; супруга окончила местный мединститут, стала врачом-стоматологом, они даже подумывали о ребёнке, но планы разбились вдребезги за какие-то полгода. Меланобластома. С раком и сейчас, в семьдесят девятом, толком не научились бороться, а уж тогда…

Как ни странно, он воспринял её смерть с облегчением. Не осталось никого, кто знал бы о его прошлой жизни и мог бы навести на него охотников, которые – никаких сомнений! – ещё ищут, вынюхивают, ждут. Кто они – бывшие коллеги или Десантники, – это не так уж и важно. Главное, пощады не будет, а потому надо успеть перенести на бумагу, зафиксировать, надёжно укрыть всё, что успел наработать и «спецотдел», и он сам за годы добровольного изгнания. Когда-нибудь люди прочтут это – и ужаснутся.

Он поворочался в каталке – в бок впился твёрдый предмет. Он пошарил в кармане и извлёк зелёное рубчатое яйцо. Может, сознание Пришельцев и в самом деле способно справиться с его болячками, но он не намерен это проверять. Когда придёт время, он просто выдернет кольцо. Второго шанса Десантники не получат. Во всяком случае – не от него.

– Дядь Витя, вам хлеб нужен? Мама попросила сбегать в булочную, могу и для вас взять!

Это Томка, соседская девчонка. Томке двенадцать лет, и её интересы совсем не похожи на интересы ровесниц: читает фантастику, собирает книжки о космосе и всё время сетует, что в Вологде нет большого современного Дворца пионеров, как в Москве или Калуге, как тот, что показывали в кино «Москва – Кассиопея», с кружками юных космонавтов и астрономов. На этой теме они и сблизились… Изыскивая средства борьбы с тоской, порой совершенно невыносимой в четырёх стенах, он купил по объявлению в городской газете самодельный любительский телескоп-рефрактор и с тех пор часто проводил ночи возле этого агрегата, смешно растопырившего тонкие деревянные ножки на балконе. Там-то его заметила Томка и с тех пор стала в доме частым гостем. Родители – тихие добрые люди, работавшие на местном молокозаводе, – знакомству дочки не препятствовали. Наоборот, мать поощряла Томку взять шефство над соседом-инвалидом: «Правильно, дочка, ты же у меня пионерка? Мы после войны тоже соседям помогали, которые увечные да одинокие…»

И Томка старалась как могла бегала в магазин, убирала в квартире и очень обиделась, когда узнала, что он предложил её матери деньги за труды дочери. Вместо этого девочка слушала его рассказы о звёздах и взапой глотала книги, которые он советовал отыскать в местной библиотеке, а потом подолгу обсуждала прочитанное, устроившись на балконе возле голенастого телескопа.

Она и стала единственным человеком, которому он открыл свою тайну. Сначала подсунул ту самую книжку (о ней он узнал из каталога московской книжной выставки, случайно попавшего к нему в руки), а потом слово за слово – и рассказал всё. Ну, почти всё. Страшная судьба коллег, как и интриги, погубившие «спецотдел», – это всё же не тема для двенадцатилетних. Удивительно, но Томка поверила ему сразу – поверила и согласилась взять на хранение один экземпляр его «научных материалов». Второй хранился в фибровом чемоданчике, а третий он отсылал в далёкий Волгоград, тётке покойной жены, с просьбой хранить, пока не понадобится.

Кстати, надо бы передать ей новую пачку отпечатанных листов…

– Нет, Том, спасибо, у меня пока есть. Если не трудно, загляни после булочной, нужно кое-что передать.

Ждать пришлось недолго – четверти часа не прошло, как Томка, запыхавшаяся, встрёпанная, звонила в дверь.

– Входи, открыто!

Она, конечно, это знала, но всегда сначала давила кнопку звонка. В их доме вообще редко запирали двери, а если и запирали, то прятали ключ либо под коврик у порога, либо в висящий тут же, на лестничной клетке, электрический щиток. Провинция, нравы простые, патриархальные. Ему это нравилось – давало ощущение душевного покоя. А двери – что двери? От недобрых гостей не спасут никакие запоры, никакие решётки…

– Ты ведь помнишь, что с ними делать?

Томка взвесила на ладошке очередную пачку листков.

– Конечно, дядя Витя. Спрятать и отдать, только если за ними придут такие же, как я, школьники.

– Да, верно, как ты или немного старше… Лет примерно до шестнадцати. Больше – нельзя, рискованно.

– Десантники, да? – серьёзно спросила девочка. – Пришельцы? Они до сих пор вас ищут?

– Не знаю… – Он пожал плечами. – Может, уже и забыли давно, а может, их всех переловили. Но осторожность, сама понимаешь, не помешает. Пароль помнишь?

– «Здесь красивая местность», – старательно повторяя заученное назубок, выговорила девочка. – Но, дядь Витя, в книжке этим паролем пользуются враги, Пришельцы. Зачем же называть его нашим?

Этот вопрос Томка задавала каждый раз, и каждый раз он отвечал одно и то же. Это была такая игра, понятная только им двоим.

– Неважно, кто его использовал. Главное, что всякий, кто хоть однажды прочёл эту книгу, наверняка его запомнил. И когда ты его назовёшь, сразу поймёт, что ты тоже в курсе дела.

– Хорошо, я спрошу… то есть скажу, – покладисто согласилась девочка, как соглашалась каждый раз под конец этого ставшего уже ритуальным диалога. Она сложила пачку листков и сунула в авоську рядом с двумя кирпичами серого хлеба и кульком баранок. – Дядь Витя, я вечером зайти не смогу – мама тесто готовит на завтра для пирогов, у папы день рожденья. Попросила помочь. Не будете скучать?

– Не буду, не беспокойся! – ответил он, точно зная, что скучать будет. – Иди, пироги – дело нужное. А на звёзды мы и в другой раз поглядим, июньское небо ясное, безоблачное.

Проводил, перебирая руками обручи колёс, гостью до прихожей, вздрогнул непроизвольно от звука захлопнувшейся двери – и вернулся назад, к столу. Каретка взвизгнула, металлические литеры на изогнутых рычажках застучали по валику, рассыпая дробь, немного смягчённую тремя слоями бумаги и двумя – копирки. Пора было работать дальше.

1979 г., лето,

Вологда.

Уже вечер

Вечер не обманул ожиданий. Небо и правда было безоблачным, воистину мечта астронома-любителя. Правда, его собственные занятия астрономией отличались бессистемностью. Так, он никогда не занимался фотографированием звёздного неба, пренебрегал регулярными наблюдениями, зато порой мог часами приникать к окуляру, созерцая ничем вроде не примечательный участок звёздного неба. И только ему самому было известно, что именно там, далеко за орбитами планет-гигантов, на полпути к таинственному Облаку Оорта, всё ещё ждёт то, что в «спецотделе» привыкли называть Армадой.

Это и была Армада – миллионы, миллиарды свёрнутых информационных пакетов, «ноосферных коконов». Переброшенные через великое Ничто, через межзвёздную пустоту, они скапливались, прицепившись, как к маяку, к безымянному астероиду. А потом складывались, составлялись в чудовищно сложную «ноосферную» головоломку, которая в какой-то момент и зажила своей жизнью – жизнью сложнейшей машины, инструмента межзвёздных захватов, нацеленная на третью планетку местной звёздной системы.

Дальше отлаженный механизм действовал, как лучшие швейцарские часы. Расконсервировывались, разворачивались коконы с личностями Пришельцев и с «ноосферными инструментами» – устройствами дальней связи и Посредниками, способными помещать Мыслящих в тела аборигенов планеты. Эти коконы вступали во взаимодействие, образуя гигантские сетевые структуры, способные накапливать ментальную энергию миллиардов Мыслящих, которая только и способна привести в действие нематериальные, но вполне эффективные инструменты инопланетного Вторжения. Выбирались цели для первого броска; формировались вторая и третья волны Вторжения, которые последуют за Десантом. Словом, шла рутинная, многократно отлаженная процедура, финал которой мог быть только один: захват планеты и помещение в каждого из обитающих на ней носителей разума Мыслящего чужака.

И вся эта титаническая деятельность была незаметна внешнему наблюдателю, какими бы мощными и высокочувствительными инструментами он ни располагал. Не мелькали на фоне звёзд огоньки ракет; не перемещались вслед за буксировщиками огромные транспортные корабли, несущие мириады кристалликов Мыслящих; не разворачивались в пустоте громадные антенны ретрансляторов. Лишь колебания полей, завихрения энергий, которые земная наука не то что улавливать не научилась, а даже признавать их существование пока не спешит, отделываясь придуманным не так давно термином «ноосфера» – область взаимодействия природы и человеческого сообщества, в котором именно последнее и становится определяющим.

А это взаимодействие тем временем шло, и когда чужие «ноосферные коконы» (в просторечии называемые Десантниками) вторглись в ноосферу третьей планетки, события стали необратимыми.

Вернее, должны были стать необратимы, если бы не удивительные свойства других «ноосферных коконов», принадлежащих аборигенам, не достигшим ещё возраста, когда они будут считаться совершеннолетними и полностью дееспособными. Выяснилось, что именно дети и подростки не только в состоянии не пустить в себя Десантника, но и, при известных обстоятельствах, подчинить его себе. Что и стало причиной невиданного провала: Десантники отступили несолоно хлебавши, а те, кто заставил их это сделать, остались на Земле и полной чашей испили горькие плоды своей победы.

Человек, сидящий сейчас у любительского рефрактора, как раз и был одним из таких – чуть ли не единственный из уцелевших сотрудников «спецотдела по борьбе с Пришельцами». Сидел и гадал – как делал это ночь за ночью у телескопа, в кресле, в постели, терзаемый бессонницей. Почему Пришельцы до сих пор не повторили попытки? Ведь единственная организованная сила, которая могла их остановить, уже больше десяти лет не существует. Конечно, особые свойства земных детей и подростков никуда не делись, но только очень наивный человек стал бы ждать повторения той цепочки случайностей, что привела в своё время к срыву Вторжения. Тогда землянам сказочно, немыслимо повезло, и это вряд ли повторится снова.

Или враг до сих пор не пришёл в себя, не решается предпринять новую попытку? И отчаянные усилия «спецотдела» всё-таки дали результаты: земная резидентура Десантников разгромлена, и Вторжению попросту не за что зацепиться? Но как же тогда группа, обосновавшаяся то ли в Южной, то ли в Центральной Америке? Незадолго до разгрома «спецотдела» там получили ясные доказательства её существования и даже начали готовить операцию по ликвидации. Помнится, Димка, лучший, единственный друг, вместе с которым они когда-то и сорвали первое Вторжение, переписал, нарушая правила секретности, в свой блокнот клочки зашифрованных неземным ключом сообщений. Ему многое прощалось – как же, первый специалист отдела по инопланетным шифрам, построенным на невообразимых для землян принципах.

Они вдвоём собирались подумать над ними дома, в спокойной обстановке, но взяться за расшифровку так и не успели. Когда сотрудники «спецотдела» готовились кинуться в бега, они двое в тайне от всех условились встретиться через полгода в маленьком подмосковном городке. Но проклятая авария сорвала все планы – у него тогда было серьёзное обострение, а послать кого-то, хотя бы и жену, вместо себя он не мог: Димка не доверился бы чужаку, на этот счёт уговор у них был строгий.

А потом стало ещё хуже, и в итоге он так и не сумел выйти с другом на связь. Открытки, правда, отсылал по условленным адресам и нужные газеты тоже выписал, но никто не слал на вологодский почтамт телеграмм «до востребования», и в газетах так и не появились статьи с условленными фразами.

И тогда он смирился, убедил себя, что всё кончено и помощи ждать больше неоткуда. И верить тоже никому нельзя – в каждом, буквально в каждом приблизившемся к нему он видел потенциального Десантника, агента Пришельцев. Потому и подружился за всё это время с единственным человеком – с двенадцатилетней Томкой. И теперь с её помощью прятал бесценную информацию, надеясь, что однажды она всё же попадёт по адресу.

По небу меж тем пробежали, закрывая звёзды, облачка – первые ласточки обещанного метеорологами циклона. Стал накрапывать дождик. Он вздохнул, закрыл объектив крышкой и принялся натягивать на телескоп чехол из прорезиненной ткани. На сегодня – и, похоже, на пару-тройку ближайших дней, – наблюдения закончены.

1979 г., июнь,

Подмосковье, Дмитровский район.

Ночь, когда цветёт папоротник

Костёр размерами не уступал тому, что был разложен в тот приснопамятный вечер перед зданием совхозного клуба. Разве что языки огня не взлетали на такую высоту – через этот костёр полагалось прыгать, взявшись за руки, вот студенты-театралы и разложили его вытянутым в длину так, чтобы предаваться этому увлекательному занятию могли сразу две, а то и три парочки одновременно. Те и старались вовсю – с взвизгами, испуганными и, наоборот, торжествующими воплями, под аплодисменты и подбадривающие возгласы зрителей.

Иван Купала. Древнеславянский языческий праздник, о котором он, Женька, слышал разве что мельком, а Второй не только отлично знает, но и участвовать не раз приходилось с этими его историческими реконструкторами. И сценические фехтовальщики, оказывается, знают – театральные, они народ особенный. Вот и пригласили Женьку с Серёгой на этот праздник. С усмешками пригласили – ну что, мелкие, рискнёте, отпустят родители?

Единственное, что могло их остановить, – это последствия Женькиной травмы. Аст, вернувшись вместе с одноклассниками из совхоза (Женька к тому моменту уже перебрался с конспиративной квартиры домой), ожидал, что друг до сих пор ходит скособоченный, держась за стенку, а то и опираясь на клюку, подобно Бабе-яге из фильмов-сказок режиссёра Ромма. Но нет, ничего подобного: болячки на Женьке зажили как минимум втрое быстрее, чем было положено от природы. Он и раньше замечал за своим (общим со Вторым, если уж на то пошло) организмом нечто подобное особенно на примере рубцов после занятий фехтованием. Второй поначалу списывал это на несерьёзность травм и повышенную живучесть подросткового организма. Но сломанным-то рёбрам в любом случае полагалось болеть не меньше недели, а то и двух! Ан нет, на утро третьего дня Женька ощущал лишь лёгкое неудобство, а к вечеру исчезло и оно. Громадный чёрно-лиловый синяк тоже рассосался с пугающей какой-то скоростью, и Карменсита, осматривавшая его многострадальную тушку, только головой качала в недоумении.

Получается, автор той самой книги и тут угадал? Писал же он, что подсаженные Мыслящие вылечивают тела-носители? А Второй, как ни крути, именно подсажен в его, Женьки, законное тело…

Приглашение они приняли и даже попросили разрешения взять с собой Миладку. Она оставалась в Москве, никуда не уезжала и здорово устала от пыльного, душного города. К тому же им было что рассказать друг другу: Женька с Серёгой – о своих приключениях в совхозе, Миладке же – о предстоящем отъезде из СССР. На этот раз она не пыталась делать из этого тайны, взяв, правда, слово молчать. Ребята легко пообещали – их троих связывало столько тайн, что одной меньше, одной больше – значения уже не имело. Держать языки за зубами и тщательно взвешивать каждое сказанное слово – этому они научились.

За город ехали большой шумной компанией на электричке с Савёловского вокзала. Место было выбрано в холмистой долине речки Яхрома, километрах в семи от одноимённой железнодорожной станции. Второй, услыхав об этом, необычайно оживился – оказывается, оно ему хорошо знакомо из прежней жизни, по каким-то то ли фестивалям, то ли играм, которые они там устраивали. К вылазке готовились всерьёз: Аст взял материну палатку-«памирку» («авиационный перкаль» – уважительно заметил Второй, когда Женька пощупал тонкую, лёгкую, покрытую с одной стороны краской-серебрянкой ткань), два больших плоских закопченных котелка-кана и туристический топорик на металлической рукоятке.

Из специфических иванокупальских аксессуаров они с Серёгой, подумав, прихватили свои «шотландские» костюмы, а заодно и палаши. На празднике ожидалось много народу, не только из группы сценического фехтования, предполагался небольшой импровизированный концерт, и от них ждали выступления. Милада же, расспросив Женьку о том, что надевают для праздников девушки, соорудила из простыней что-то вроде длинной до пят рубашки с воротом на завязках и широкими, очень длинными рукавами.

Из-за этой-то рубашки и приключился конфуз. Когда студентки, одетые в такие же белые хламиды, стали по одной заходить в реку, чтобы пустить по течению свои венки, Миладка, конечно, не смогла удержаться. А выйдя на берег, обнаружила, что тонкая мокрая ткань облепила девичьи тела, не скрывая решительно ничегошеньки, а наоборот – подчёркивая, соблазнительно выделяя каждую деталь! Театральные девицы носили свои «рубища» в полном соответствии с каноном – на голое тело, без намёка на бельё. Миладка, конечно, такого бесстыдства себе не позволила, но осознание того, как она выглядит сейчас, заставило её стремительно запунцоветь, схватиться за щёки и кинуться искать спасения в кустах. Но не тут-то было: развеселившиеся студентки совершенно по-русалочьи окружили смутившуюся малолетку, схватили за руки, закрутили в хороводе вокруг костра под пронзительный свист флейты, волынки-дуды и весёлое побрякивание бубнов и маракасов. Деться было некуда, и Милада послушно включилась в этот завораживающий танец – босиком по траве, вокруг рассыпающего искры костра. Рубашки «русалок» довольно быстро высохли, а вместе с водой испарилось и Миладкино смущение. Она уже была захвачена круговертью общего веселья, а уж когда начались прыжки через костёр…

Она прыгала с Женькой, крепко сжав его ладонь и весело визжа от страха и восторга. Вместе с ними сквозь пламя прыгнули Аст с Илзе – та поглядывала на загоревшего, подкачавшего мышцы на сельхозработах парня с новым интересом.

Пролетев сквозь облако искр, все четверо, задыхаясь от хохота, повалились на кучу камыша, прикрытую одеялом. Женька помог устроиться Миладе. Он неожиданно для себя обнаружил, что относится к ней не как к девушке, в которую влюблён, а скорее как к хорошему товарищу. Видимо, сыграли роль эротические подвиги Второго в совхозе, а ещё – осознание неизбежности скорой разлуки, которая затянется на годы… возможно, на всю жизнь. Недаром ведь Второй говорил, что больше он свою первую школьную любовь не видел, и даже письмами они ни разу не обменялись. Что поделать, если в СССР категорически не приветствуются попытки поддерживать связь с «отъезжантами», да и те, в свою очередь, стремятся поскорее забыть брошенную Родину…

Но это всё потом. А сейчас из сумки извлечены бутылки болгарской «Медвежьей крови» (спасибо Кармен, выручила!), Серёга с Миладкой добавляют свёртки с пирожками и сосисками. Бутылка откупорена, тёмно-красная терпкая жидкость разлита по алюминиевым кружкам и Астовой, сделанной (особый КСПшный шик!) из банки от индийского растворимого кофе с припаянной жестяной ручкой. Илзе жмётся к нему, уже не скрываясь, пьёт вино, запрокидывая изящную головку так, что льняные волосы рассыпаются по обнажённым плечам, а багровая струйка сбегает от уголка рта на нежную, белую как снег шею и пятнает сорочку, через которую соблазнительно просвечивают тёмные ареолы сосков. Женька от такого зрелища непроизвольно облизывал внезапно обсохшие губы, а Второй из глубины сознания подначивал: «Намекни Серёге, чтоб не терялся, – девочка размякла и готова к употреблению…»

Парочки театралов постепенно разбредались по кустам – надо полагать, искать цветы папоротника. Кто-то целовался не скрываясь, на глазах у всех, у костра, и оранжевые отсветы пламени играли на обнажённых девичьих ножках и плечах, с которых так легко сползали полупрозрачные русалочьи сорочки…

Вот уже и вторая бутылка пошла по кругу. Нанизанные на заострённые веточки сосиски шипят и плюются жиром, подрумяниваются на соседних «вертелах» куски хлеба – и начинается поистине языческое пиршество.

1979 г., июль,

Москва.

Горячие деньки

– Saludos, компаньеро Еугенито!

– Hola, компаньеро Кармен!

Карменсита учит меня испанскому. Уроки начались ещё на конспиративной квартире – уж и не помню, кому это пришло в голову. Скорее всего, мне… Память прошлой жизни услужливо подкинула мне утверждение, что испанский язык – один из самых простых в освоении, а опыт новой – намекнул, что не худо бы проверить, распространяется ли повышенная обучаемость, даруемая двумя сознаниями, и на лингвистические способности тоже. Оказалось, вполне распространяется. И теперь мы с Кармен встречаемся где-нибудь в центре, бродим по Москве, сидим в кафе-мороженом, гуляем по паркам, и одновременно я усваиваю язык Сервантеса и Борхеса. А ничего, получается – конечно, за две недели многого не выучишь, но худо-бедно понимать кубинку я уже могу.

Дядя Костя, узнав об этом нашем занятии, одобрительно кивнул. Оказывается, среди записей, найденных в «Силикатах», имеется намёк на Латинскую Америку, невнятный, не факт, что правильно понятый, но всё же. Так что старайтесь – глядишь, и пригодится.

Из прочего: генерал настаивает на скорейшей поездке в Вологду для встречи с парнем-спецотдельцем. Это интересно мне до крайности – как же, вживую пообщаться с человеком, который непосредственно контактировал с Десантниками в момент Вторжения! Остаётся, правда, вопрос, и я не преминул его задать: почему мне не рассказали о нём ещё в 2023-м, когда готовили к заброске? Не могли ведь не знать, раз уж вскрыли те же секретные архивы, которые сейчас изучают наши аналитики?

Оказалось, вопрос этот уже поднимался. И мнение таково: не сочли нужным. Вологодский «сиделец» к 2023 году наверняка давно умер, каких-то записей, дневников, документов от него не осталось (хотя они есть – недаром он целыми днями стучит на машинке). Ничем сколько-нибудь значимым он отметиться не успел – за исключением, конечно, тех, первых дней Нашествия. Данных наблюдения в деле не было, только скупое сообщение о месте проживания – вот и не сочли нужным забивать мне голову второстепенными вопросами.

Всё это верно, но сейчас-то, в 1979 году, он жив, а значит, имеет смысл с ним познакомиться – тут я согласен с генералом на все сто.

– Поедете вчетвером, – говорил дядя Костя. После очередной прогулки «с испанским акцентом» Карменсита предложила зайти в кафе «Шоколадница», что возле метро «Октябрьская», и там, на летней веранде, он нас и дожидался. – Кармен вас подстрахует, если что, но сама на встречу не пойдёт.

Я кивнул. Присутствие кубинки в любой сколько-нибудь значимой операции с моим участием стало уже привычным.

– А Миладке зачем с нами ехать?

Генерал подцепил ложечкой шарик шоколадного мороженого, обсыпанного ореховой крошкой, сопроводил крошечным глотком коньяка.

– Во-первых, ему проще будет довериться именно ей – согласно сообщениям наших наблюдателей, он подружился с соседской девчонкой, учит её астрономии, а она бегает для него в магазин и прячет какие-то бумаги. А во-вторых, пора уж и Миладе становиться полноценным членом твоей команды. А то вроде в курсе самых важных вопросов, но как бы и не при делах. Нехорошо это, неправильно; доверенными кадрами, внучек, не разбрасываются…

– Членом команды? – Это было неожиданно, особенно для альтер эго. – Но она ведь собирается уезжать из Союза.

– И что с того? – сощурился дядя Костя. – Думаешь, предстоит действовать только здесь? Так я огорчу тебя, внучек: это не так. Уж не знаю, что накопают аналитики насчёт Латинской Америки, но ты ведь сам говорил: первая волна Вторжения 2023 года состоится по наводке группы, обосновавшейся за океаном. Как же мы можем оставить этот факт без внимания? Так что, учи испанский, да и английский подтянуть не помешает. Пригодится. И Асту своему передай: хватит по ночам в общаге у этой чухонской красотки околачиваться. Пора и делом заняться!

Под конец беседы я не удержался и задал вопрос, который уже второй день не давал мне покоя. Дело в том, что позавчера, просматривая с утра газеты, я обнаружил заметку о гибели в авиакатастрофе председателя Революционного совета и по совместительству премьер-министра Демократической республики Афганистан Хафизуллы Амина. А ведь этого быть никак не могло – срок, отмеренный этому политическому проходимцу, должен выйти только в самом конце декабря, когда спецназовцы «Альфы» под аккомпанемент пары «Шилок» возьмут штурмом дворец Тадж-Бек. Об этом я и сказал дяде Косте – но нарвался на такой взгляд, что предпочёл прикусить язык.

Да, генерал слов на ветер не бросает: похоже, в этом мире действительно что-то начинает меняться…

Кроме занятий испанским, к которым мы привлекли и Аста (без особых, впрочем, успехов – всё же двойное сознание даёт нешуточное преимущество), генерал настоял на обучении стрельбе. Мы, альтер эго и Серёга, приняли идею с восторгом – какой пацан в пятнадцать лет откажется пострелять, и не из воздушки или школьной мелкашки, а из настоящих боевых стволов? А именно их нам и предложили осваивать. Кроме обязательных «АКМ» и «СКС» в список входят израильский коротыш «Узи», бельгийская «ФН-ФАЛ», американская «М–16» и почему-то английский карабин «Ли-Энфилд». Кроме того, имеется целый набор пистолетов: «Кольт 1911», «Браунинг Хай Пауэр», новёхонький (всего четыре года как выпущен в оборот!) чешский «ČZ 57», германский «Вальтер Р–38» и наш, отечественный «Тульский Токарев». Нагрузка неожиданно велика – только на то, чтобы освоить хотя бы неполную сборку-разборку каждого из стволов, уходит немало времени.

Снайперов или мастеров стрельбы по-македонски из нас делать не собираются – довольно будет, если мы научимся более-менее уверенно обращаться с каждым из предложенных стволов, не будем пытаться засунуть магазин от «М–16» в приёмник бельгийки, а также запомним несколько простейших правил прицеливания, ведения огня и перемещения при огневом контакте. То есть усвоим, «как вести себя по обе стороны от мушки», по выражению дяди Кости, позаимствованному из какого-то ковбойского боевика.

Занимается с нами – правильно, угадали! – Карменсита. Впрочем, не она одна – помогает инструктор тира, расположенного в подвале неприметного домика на одной из московских окраин. Сам тир оборудован по последнему слову стрелковой науки: позиции для стрельбы из разных положений, в движении, поворотные мишени, поднимающиеся, движущиеся, с переменными режимами подсветки… На первом же занятии мы отстреляли не меньше трёх сотен разнокалиберных патронов, а плечо у меня ныло всю ночь после беглого огня в положении «лёжа» из «Ли-Энфилда» – лягается этот шедевр британской оружейной мысли не хуже отечественной трёхлинейки. Но всё равно – джентльмены в восторге, дайте два!

Миладку к нашим стрелковым упражнениям решено не привлекать. У дяди Кости на неё особые планы, которыми он не спешит делиться с нами. И это меня, честно говоря, напрягает: как бы не получилось, что мы подвели и девочку, и её родителей под безжалостный каток самой крутой на планете спецслужбы – и неважно, официально они работают или нет. Неофициально даже хуже, жёстче требования к секретности, ведь таиться приходится и от своих и от чужих, а ведь знает Миладка немало…

…или это у меня опять разыгралась паранойя?..

Засыпаю с мыслью, что завтра надо прихватить в тир обрез «ИЖака», опробовать, наконец, с глушителем. А заодно и верного «Коровина» (дядя Костя так и не стал отбирать его у меня после совхоза) – пострелять из антикварного коротыша вволю, не экономя патроны редкого калибра 6,35×15 мм. Или у КГБ они тоже в дефиците?

1979 г., июль,

Вологда.

Вечер под звёздами

Под вечер облака разбежались, и он поспешил выбраться на балкон. В этом году июльская погода крайне переменчива – может за десять минут проясниться, а через час опять всё затянуть облаками. Томка, углядев со своего балкона, что сосед занял позицию для наблюдения, уже простучала сандалетами по лестничной клетке и вихрем влетела в квартиру. Три предыдущих вечера им обоим пришлось грустить, созерцая затянутое низкими облаками небо. И вот, наконец, сносные условия для наблюдений!

– Сейчас с нашего балкона ничего интересного, кроме Сатурна, не видно, – обстоятельно объяснял гостье хозяин квартиры. – А раз так, он и будет объектом сегодняшнего наблюдения. Итак, на часах двадцать три десять, небо ясное, у горизонта небольшая дымка, засветка от городских огней есть, куда ж без неё, но, к счастью, несильная.

– Высота Сатурна над горизонтом – пятнадцать градусов, – деловито сообщила Томка, заглянув в лежащие на столе таблицы. – Начнём с пятидесятикратного?

Он кивнул. Даже при таком небольшом увеличении был хорошо виден желтый диск и тонкая ниточка кольца. Рядом – спутник, судя по всему, Титан. А турбуленция-то приличная, изображение подрагивает, спасибо городским мостовым и крышам, интенсивно отдающим накопленное за день тепло. Да и Сатурн стоит сегодня довольно низко, колебания восходящих потоков воздуха сказываются. Но ничего, при увеличенной до ста тридцати кратности моменты успокоения случаются довольно часто, картина завораживает! Отлично виден диск, опоясанный кольцом, на диске – тень от кольца и один тёмный пояс атмосферы в северном полушарии. Само кольцо на фоне планеты прорисовывается превосходно, виден даже тёмный просвет между кольцом и диском.

Томка в восторге – ей удалось первой разглядеть ещё один спутник, Япет, мало того, девчонка сумела правильно его опознать! По этому случаю от созерцания Сатурна не отрывались до самого конца наблюдений, пока Томкина мать не стала многозначительно греметь чем-то на своём балконе.

– А Пришельцев нельзя увидеть даже в самый сильный телескоп? – интересуется Томка. – Не в любительский, конечно, в большой, настоящий, как в обсерваториях?

– Тут дело не в размере, – ответил он. – Хотя ты права, чтобы увидеть звездолёт на таком расстоянии в самый сильный инструмент, он должен размерами не уступать планете. Но что сами Пришельцы, что их устройства вообще не имеют физического облика, который можно зафиксировать приборами. Во всяком случае, такими, которые известны нашей науке.

Тут история хитрее. Их инструменты – Посредники, устройства связи и прочее – как бы не существуют сами по себе. То есть существуют, но в виде воображаемых схем. Чтобы наполнить эти схемы реальной силой, нужна совокупная работа большого количества Мыслящих, и чем мощнее устройство, тем больше их требуется. Например, чтобы перебросить оттуда к нам, – он указал пальцем сначала на звёзды, потом на мостовую под балконом, – хотя бы одного Десантника, надо затратить энергию десятков тысяч Мыслящих. По сути, Армада и есть такое нематериальное, эфирное, если хочешь, скопление, способное очень тонко и избирательно манипулировать информационными «ноосферными» пакетами на гигантских расстояниях и черпающее энергию для этого в самом себе…

Он говорил и чувствовал, что собеседница неотвратимо теряет нить разговора. Что поделать: Томка замечательная девочка, любознательная, умница, но это ей пока не по возрасту. Ну ничего, хоть что-нибудь запомнит, глядишь, потом пригодится.

– А откуда вы всё это знаете? – тихо спросила девочка, когда он умолк. – Вы же там не были?

– Там никто не был, – ответил он. – Понимаешь, тогда, во время Вторжения, Десантники пытались подчинить мой разум, но я раз за разом выплёвывал их, отторгал.

– Да, я помню, – кивнула Томка. – Это потому что вы были комонс, как в книжке?

– Верно. Как и ты, и любой из твоих ровесников. Но штука в том, что я их не сразу отторгал, а как бы боролся с ними. То есть это они думали, что борются со мной, пытаются взять меня под контроль, а на самом деле я усваивал, сколько мог, из их памяти и выкидывал прочь, пока они ничего не заподозрили.

– Получается, вы их обхитрили? – восхитилась девочка.

– Получается, да, обхитрил. Во всяком случае, тогда никто этого не заподозрил, иначе меня вряд ли оставили бы в живых.

Напоследок они навели телескоп на двойную эпсилон Лиры. Он любил эту симпатичную пару: белые близнецы одинаковой яркости на приличном расстоянии друг от друга, двести восемь угловых секунд. Томка полюбовалась этим зрелищем, выслушала объяснение, что каждая из двух звёзд тоже двойная, но вот беда – любительский телескоп их не делит, тем более при такой, как сегодня, турбуленции.

На том и расстались. Томка убежала домой, забыв на балконе Ваську. Рыжий котёнок устроился на своём любимом месте, в глубине мягкого кресла, да так и заснул, не заметив исчезновения хозяйки. А владелец квартиры, зачехлив телескоп, не торопился уходить с балкона – смотрел, запрокинув голову, в бездонную, усеянную звёздами черноту над головой.

Входная дверь в прихожей скрипнула – осторожно, едва слышно. Так девочка входила, когда не хотела тревожить забывшегося сном соседа-инвалида.

– Томка, ты? – не оборачиваясь, спросил мужчина. – За Василием пришла? Вон он, на кресле, дрыхнет, прохвост…

Он ещё не успел договорить, когда понял: нет, это не девочка. Шаги другие – одновременно и тяжелее, и тише, словно идущий (массивный, тяжёлый мужчина) изо всех сил пытался двигаться незаметно.

…ну что, вот и дождался?..

Он крутанул враздрай колёса, отчаянно надеясь, что успеет в самый последний момент дотянуться до стоящего под столом чемодана, отбить крышку и высыпать груду бумаг на угли. Напрасная надежда – каталка от резкого движения накренилась, зацепилась за косяк балконной двери. Рубчатое чугунное яйцо тяжело ударилось о крашеные доски и покатилось на середину комнаты. С горестным воплем мужчина оттолкнулся от ручек кресла, чтобы в падении дотянуться до гранаты, успеть открыть себе дверку для последнего бегства.

Не успел. Вошедший мягко, по-тигриному метнулся к нему. В лицо ударила ледяная струя газа, и последнее, что он успел увидеть, прежде чем лишился сознания, – это склонившаяся над ним резиновая морда противогаза.

Никто из соседей не заметил, никто! Вторгшиеся в квартиру астронома чужаки не торопились. Спеленав свою жертву, они замерли, прислушиваясь, – из-за капитальных деревянных стен не доносилось ни звука. Мужчины – теперь их в квартире было трое – споро обыскали комнату, сложив в большой баул все бумаги, которые только смогли найти. Простучали стены, переворошили шкафы, ящики, заглянули, встав на стулья, в вентиляционные отдушины, порылись в топке давным-давно не топившейся печи. Потом сняли маски, осторожно втянули воздух – остатки газа уже выветрились через настежь распахнутую балконную дверь. Один из чужаков осторожно выглянул на лестничную клетку, другой же, выглянув на балкон, дважды мигнул карманным фонариком вдоль улицы.

Пять минут спустя затарахтел мотор, и к подъезду подкатил автофургон с шашечками грузового такси на дверках кабины. Двое «гостей» закатали неподвижное тело астронома-любителя в содранный со стены ковёр и, мягко ступая по ступеням, снесли получившийся рулон вниз. И снова им повезло – ни одна дверь не приоткрылась, ни одна пара любопытных глаз не взглянула в замочную скважину. Выждав, когда груз окажется в кузове, третий чужак закрыл балкон, вышел на лестничную клетку, беззвучно закрыл входную дверь и стал спускаться по лестнице. Минуту спустя «ГАЗон» фыркнул, развернулся и скрылся в лабиринте переулков городской окраины.

1979 г., июль,

поезд «Москва – Новосибирск».

Ночь в пути

Мы шикуем: взяли на четверых полное купе, несмотря на то что в пути предстоит провести всего ничего, каких-то восемь с половиной часов. Фирменный поезд «Москва – Вологда» отбывает в час ноль три пополуночи, а в месте назначения он уже в половине десятого утра. Не куковать же все это время на полках в общем вагоне под дружный храп и похмельное амбре, обильно извергаемые не самой изысканной публикой? Тем более – можем себе позволить, деньги из первой изъятой захоронки (той, что была на птицеферме) так и лежат почти нетронутые.

Едем мы вчетвером. Легенда самая естественная: трое подростков и студентка совершают поездку во время каникул с познавательными целями. Скажем, с целью ознакомления с образчиками русского деревянного зодчества конца девятнадцатого – начала двадцатого века, которых что в самой Вологде, что в окрестностях полным-полно. Кармен официально числится студенткой филологического факультета института Патриса Лумумбы, знаменитого московского «лумумбария», так что сделать для неё подходящую бумажку никакого труда не составило.

Итак, поезд тронулся в назначенные три минуты второго под льющееся из вагонных динамиков «В Вологде-где-где-где, в Вологде-где». Здесь это свежий хит – «Песняры» спели её в прошлом, семьдесят восьмом году, после чего песня звучала, как сказали бы в более поздние времена, из каждого утюга, не считая каждой дискотеки. На меня будто пахнуло чем-то родным, а вот Серёга с Миладкой моего энтузиазма не разделили – полезли наверх щёлкать рукояткой радиоточки. Шалите, девочки и мальчики, в поезде только один канал, вот этот…

Проводница прошла по вагону, собирая билеты и разнося бельё, и на вопрос «А можно ли чайку?» последовал недоумённый взгляд: какой ещё вам чай в половине второго ночи? Однако же титан, от которого по всему вагону тянуло угольной гарью, оказался раскочегарен – живём!

Сна ни в одном глазу. В купе через приопущенное на ширину двух ладоней окно волнами вливался тёплый июньский воздух, полный специфического, сугубо железнодорожного аромата пополам с запахами подмосковных лесов. А мы, заварив в предусмотрительно прихваченных из дома кружках чай «со слоном», принимаемся строить планы на завтрашний день.

Задача у нас вроде бы и несложная: найти дом по заранее известному адресу, подняться на второй этаж, представиться и побеседовать. Фотография разыскиваемого имеется, описание его обычного распорядка – тоже, посланцы генерала не теряли времени даром. А вот как начать сам разговор – это вопрос крайне интересный.

Итак, что мы имеем? Наш клиент – инвалид, ведущий крайне замкнутый образ жизни. Общается только с соседями, в особенности с девочкой лет двенадцати-тринадцати. Интересуется астрономией на любительском уровне – на этой почве они с девчонкой и подружились, поскольку та всякий ясный вечер торчит на балконе у соседа рядом с самодельным телескопом. И главное: есть все основания полагать, что в каждом, кто к нему приблизится, Виктор Иннокентьевич (так зовут нашего клиента) готов видеть в лучшем случае ликвидатора Конторы, стремящегося довести до конца зачистку сотрудников «спецотдела», а в худшем – боевика-Десантника. И свернуть его с этой мысли возможным не представляется – в разговоры он вступать не намерен и готов на самые решительные действия. Например, подорвать и себя, и незваного гостя «лимонкой», которую постоянно таскает в кармане домашней куртки.

Так что на встречу с ним идём мы трое. Комонсы. Те, кого Десантники не могли «оседлать» ни при каких обстоятельствах, – руки у них коротки подчинить себе личности земных подростков. Наш разыскиваемый в курсе этого обстоятельства, поскольку сам однажды побывал в шкуре тех, кого пытались взять под контроль Пришельцы. И, надеюсь, одного этого соображения хватит, чтобы хотя бы заговорить с нами. Ну а там видно будет. Главное – ввязаться, как говаривал Наполеон.

На часах половина третьего. Девчонки спят на нижних полках, Аст раскинулся на своей верхней и чуть слышно похрапывает, свесив руку вниз, – кисть расслабленно покачивается над свернувшейся в клубочек Миладкой. Девочка по жаре сбросила на пол простынку и теперь предстаёт перед нашим с альтер эго нескромным взором в наряде, состоящем из узких белых трусиков и маечки на босу грудь. Альтер эго от этого соблазнительного зрелища порывисто вздыхает и отворачивается к проносящемуся мимо ночному пейзажу. Не облизывайся, не нужно это тебе, не твоё…

Поезд миновал Сергиев Посад – здесь он именуется, на советский манер, Загорском, – и теперь в чернильной тьме мелькают лишь редкие огни деревень да раскачиваются фонари на полустанках, которые мы пролетаем с завидной скоростью.

Если кто-нибудь однажды спросит, что для меня дороже всего в этом невероятном попаданстве, то ответ будет: вот эти редкие минуты одиночества наедине со своими воспоминаниями, чудесным образом оживающими вокруг. Когда не надо что-то решать, куда-то бежать, выполнять головоломные миссии, гадать над очередными неразрешимыми проблемами и туманными перспективами – просто лежать и неторопливо, безумно впитывать в себя давно ушедшее и вот, вернувшееся назад…

В голове у меня (точнее, в той части черепушки альтер эго, которую я занимаю) неотвязно вертится прилипчивая, как банный лист, и банальная, как шлагбаум, мелодия:

Да что же это такое в самом деле? Как теперь избавиться от этой напасти?

1979 г., июль,

Вологда.

На следующий день

Упомянутый в песенке резной палисад (вернее сказать, самый обыкновенный заборчик) действительно был – аккурат перед двухэтажным деревянным домиком постройки года эдак девяносто пятого. Или девяносто восьмого, тысяча восемьсот, ясное дело. В Вологде хватает таких – ладных, крепких, как гриб-боровик, вроде бы и тронутых неумолимым течением времени, но всем видом своим уверенно заявляющих: «Мы тут ещё лет пятьдесят простоим, а то и больше! Эти ваши панельные пятиэтажки, позор и поношение самого понятия „архитектура“, рассыплются или будут снесены по какой-нибудь реновации – а мы стояли и стоять будем!»

Дальше палисадника дома мы не пошли. Зачем, если и с улицы хорошо было видно молчаливых мужчин в милицейской форме, осматривавших комнату нашего «клиента», да и «буханка» в эмвэдэшных жёлто-синих цветах говорила о многом. Судя по тому, как продвигался осмотр, опоздали мы на считаные часы, и теперь оставалось лишь любоваться на происходящее издали и проклинать собственную нерасторопность, прикидывая, как бы побеседовать с соседями, не вызвав при этом повышенного интереса к себе у «компетентных товарищей». Карменсита, на правах старшей группы, велела нам с Миладкой оставаться на месте и продолжать наблюдение, не привлекая к себе внимания, а сама, прихватив на всякий случай Аста, двинула на местный почтамт – докладывать по телефону в Москву.

Подходящих заведений общепита вроде открытой летней веранды кафе или хотя бы затруханной пельменной с окнами, выходящими в подходящую сторону, в поле зрения не обнаружилось. А потому мы устроились на скамеечке в ближайшем проулке и приняли вид воркующей парочки, время от времени бросая взгляды на интересующий нас подъезд. И тут…

– Здесь красивая местность!

Женька вскинулся, будто от шила в самое что ни на есть мягкое место. Девчонка лет двенадцати – он её сразу узнал, поскольку именно она часто мелькала на фотках, сделанных наблюдателем. Голенастая, как многие в её возрасте, две косички торчат в разные стороны, платье в синий на белом фоне архаичный горошек…

– Что же тут такого красивого? – вежливо осведомилась Милада. – Улица как улица, дома, правда, ничего, живописные…

«Она ничего не поняла! – взвыл в глубине мозга расслабившийся было Второй. – Пусти, я… нет, давай сам, а то заметит момент „щёлк-щёлка“… Неизвестно, что рассказал ей наш клиент о Десантниках – перепугается, сбежит…»

– Как ты сказала, девочка? – осторожно спросил Женька, незаметно сжав Миладкины пальцы – «молчи, мол!». – «Здесь красивая местность»?

– Ага, – она покивала головой. – Вы знаете, что это?..

– Пароль Пришельцев, инопланетян? Тебе сосед Виктор Иннокентьевич о них рассказал?

– Всё-всё! – с готовностью подтвердило юное создание. – И предупредил, что вы обязательно приедете и спросите о нём. Вы ведь эти, как их… комонсы, да?

В её покрасневших заплаканных глазах горела отчаянная надежда.

– Они самые! – Миладка, наконец-то сообразившая, в чём дело, широко улыбалась. – А скажи, куда это он делся? И почему в его квартире милиция? Кстати, как тебя зовут?

– Тамара… Томка. – Новая знакомая сразу погрустнела. – А дядя Витя куда-то пропал сегодня ночью. Я дяденькам из милиции уже всё рассказала: мы с ним смотрели на Сатурн почти до полуночи, а потом я побежала домой. А сегодня пораньше выхожу на лестничную площадку, чтобы бежать за молоком, – у нас на углу по утрам машина с фермы останавливается. Ну и постучала в дверь дяде Вите – не взять ли и ему молочка, я всегда так делаю. Он не ответил, тогда я подумала, что он ещё спит, засиделся допоздна за телескопом, это часто бывает, когда ночи ясные. Я дверь открыла, думала, возьму его бидон, я знаю, где он лежит… Ну и увидела, что там делается.

– Квартира была разорена? – спросил Женька.

– Совсем-совсем разорена! – закивала девчонка. – Всё перевёрнуто, ящики выдвинуты, одежда разбросана по полу, кресло-каталка на боку. А чемодана дяди Витиного с бумагами нет – наверное, похитители с собой унесли. Я сразу к маме, а она в милицию позвонила – из второй квартиры, там есть телефон. И Томка подозрительно зашмыгала носом.

«Ещё разревётся, плакса сопатая…» – неприязненно подумал Женька. Милада ласково взяла новую знакомую за обе ладошки.

– Ну-ну, Тома, не надо… А скажи, ты милиции говорила о его бумагах? И о Десантниках?

– Нет, что вы! – Она даже испугалась. – Дядя Витя строго-настрого запретил. Говорил: если они взрослые, то, значит, сами могут… Велел говорить только вам, когда приедете. И бумаги, которые я для него прятала, только вам отдать, больше никому!

– Ну вот мы и приехали, – Миладка потрепала девчонку по волосам. – Не волнуйся, мы обязательно его найдём. А сейчас давай-ка мы найдём подходящее местечко, и ты нам всё подробно расскажешь ещё раз. Тут где-нибудь есть кафе-мороженое?

– Она что-то говорила о бумагах? – негромко спросил Женька, удостоившись недовольного взгляда спутницы: «Как можно быть таким бесчувственным?..»

Томку же его тон нисколечко не задел.

– Да, конечно! – заторопилась она. – Я их на заднем дворе прячу в сараюшке, под корытом, в старом школьном портфеле. Хотите, прямо сейчас принесу?

Спустя два часа все четверо неслись на такси по направлению к аэропорту Вологды. Женькин карман оттопыривал блокнот, содержащий подробную запись беседы с Томкой. Под ногами в тронутом плесенью ученическом ранце лежала толстая пачка листков, перевязанных бечёвкой, – копия архива «спецотдельца», переданная его малолетней помощницей. Кармен ещё раз повторила полученные от генерала инструкции: немедленно, не теряя ни минуты, добираться местными линиями «Аэрофлота» до Кандалакши или Апатитов, лучше всего через Петрозаводск или Архангельск. А уж оттуда позвонить по известному нам телефону и – ждать указаний.

Такси, следуя новенькому указателю «Аэропорт Вологда – Заречье», свернуло с Архангельского шоссе. Здание аэровокзала было ещё в лесах, а потому водитель подкатил к временному дощатому ангару с надписью по фасаду масляной краской «Аэропорт» – залу ожидания, совмещённому с билетными кассами и багажным терминалом. Народу было много. Как пояснил по дороге таксист, старый аэровокзал был переполнен по большей части сельскими жителями – оттуда старенькие Ли–2 и «Аннушки» летали во все райцентры области и даже в отдалённые деревни. А год назад старый аэропорт закрыли, отдали военным – и вот, никак не достроят новый, приходится пассажирам тесниться в ожидании в этом бараке…

За ангаром-терминалом раскинулось лётное поле, на котором выстроились рядком несколько Як–40 и Ил–14. Похоже, пассажиропоток здесь и в самом деле был серьёзным.

Нам снова повезло: в ближайшем рейсе Вологда – Мурманск с посадками в Кировске и Петрозаводске оказались свободные места, и через два с половиной часа Як–40, загудев тремя бочкообразными двигателями, вырулил на взлётную полосу и после короткого разбега взмыл в бледно-голубое июльское небо.

…одно хорошо – осточертевшая песенка о «Вологде-где» от меня наконец отвязалась…

1979 г., июль,

предгорья Хибин.

Дело к вечеру

Перелёт вместе с промежуточной посадкой, дозаправкой и ожиданием в Петрозаводске занял меньше трёх часов, и на бетон аэропорта «Хибины» мы ступили, когда не было ещё и пяти часов дня. На лётном поле стояли всё те же Яки, Илы и Ан–24. Отдельно, в стороне, выстроились Ли–2, бипланы-«Аннушки» и вертолёты в «полярной», оранжевой с синими полосами окраске. Всё-таки в советской системе внутреннего и местного авиасообщения, безжалостно уничтоженной «реформаторами» девяностых, имелась масса несомненных достоинств. Да, аэровокзалы по уровню сервиса мало отличались от железнодорожного вокзала иного райцентра; да, «Аннушки», Илы и Яки средне– и ближнемагистральной авиации не отличались ни комфортом, ни малошумностью, ни, уж тем более, экологичностью. Но они исправно летали, связывая ниточками воздушных трасс не только аэро-хабы мегаполисов, но и отдалённые городишки, причём позволить себе такой перелёт мог практически любой. И заметьте, без всяких рамок металлоискателей и обысков на посадке – да что там, на внутренних рейсах даже паспортов не спрашивали!

На площади возле аэровокзала нашу «делегацию» ожидал зелёный «ПАЗ» с военными (две литеры вместо положенных на гражданке трёх) номерами. Из него навстречу нам выбрался старый знакомец Толя, водитель дяди Кости. Он вручил Кармен свёрток, из которого одуряюще пахло чем-то печёным и мясным, подхватил Миладкин рюкзак и указал на салон. Сержант в фуражке с зелёным пограничным околышем буркнул что-то приветственное, дёрнул за коленчатый хромированный рычаг, закрывая дверь. И автобус резво покатил к выезду на трассу «Кола» (известную также как «Мурманка», «Ленинградка» и «Карелка»), по которой нам предстояло ехать до Полярных Зорь и дальше, до самой Кандалакши.

Контраст после сонной великорусской Вологды был удивительный. Справа, на северо-востоке, громоздились лесистые хребты Хибин; по другую сторону, до берегов озера Имандра, сплошь рос низкий, корявый ельник, и в просветах между деревьями проглядывала синяя гладь воды. Красота была такая – дух захватывало. Ребята, впервые оказавшиеся в этих местах, не отлипали от стёкол, да и альтер эго от них не отставал. Я-то в своё время не раз бывал и в Хибинах, и в этих краях, и южнее, на берегах Кандалакшского залива, но и меня захватило суровое великолепие этих мест.

В переданном Толей свёртке оказались свежие пирожки с рыбой, мясом и грибами, а в пятилитровом китайском термосе – заваренный до красноты чай. Мы вдруг обнаружили, что успели изрядно проголодаться (на местных рейсах из всех разносолов полагались только леденцы в аэрофлотовских обёртках да «Дюшес» или минеральная вода, на выбор), и в четыре рта бойко расправились с провиантом. Толя великодушно отказался от своей порции, но нам всё равно показалось мало – полное событий утро и авиаперелёт, плюс резкая смена обстановки раздразнили аппетит.

По мере истощения продовольственного запаса посыпались вопросы. Но тут Толя держался, как стойкий оловянный солдатик: «Вопросы потом, ребята, вот приедем, Константин Петрович всё объяснит». Делать было нечего – не та школа у генеральских доверенных помощников, чтобы рассчитывать вытянуть что-то хитрыми вопросами. Мотор «ПАЗика» мерно тарахтел, северные пейзажи проносились за окнами, и мои спутники один за другим проваливались в дремоту.

Мне же не спалось, и от нечего делать я развернул свежий номер «Красной Звезды», позаимствованный у водителя. От содержания статьи на первой полосе остатки сна мигом с меня слетели. И было с чего!

Сообщение об официальном визите лидера Народно-демократической партии Афганистана Нур Мохаммада Тараки в Москву. Краткое содержание его спича в ответ на приветственную речь дорогого Леонида Ильича, в котором афганский политик трижды упомянул о полной ликвидации мятежных настроений в провинции Герат и поблагодарил «советских товарищей», оказавших в этом неоценимую помощь. И на закуску – на второй полосе, в подвале, небольшая заметка: согласно сведениям, полученным из неофициальных источников, близких к Госдепартаменту США, президент Джимми Картер отказался подписать секретную директиву о предоставлении помощи противникам нынешнего кабульского режима. Мало того, в статье прямо указывается инициатор этой директивы – не кто иной, как старина Збигнев Бжезинский.

Да, всё чудесатее и чудесатее, как говаривала девочка Алиса… А ведь дело, похоже, идёт к тому, что перспектива афганской войны, неотвратимо сгущающаяся на политическом горизонте СССР, становится не такой уж и неотвратимой.

Случайность? Совпадение? Непредсказуемая флуктуация реальности? Ага, щаз-з-з. Но дядя Костя – каков ловкач! Вот вам и долгие беседы на кухне…

1979 г., июль,

Кандалакшский залив.

Светлый вечер, белая ночь

В Кандалакше мы не задержались. Проскочили город насквозь, миновали чёрные холмы угольного порта и затормозили у дальнего пирса, возле которого покачивались на невысокой беломорской волне усталые эмэрэсы да пара рыболовецких баркасов.

Одна из этих посудин, «малых рыболовных сейнеров», насквозь пропахших рыбой, водорослями, машинным маслом, нас и поджидала. Стрелки часов уже подбирались к одиннадцати вечера, но небо по-прежнему было светлым – полярный день во всей красе! Мы выбрались из автобуса, перешли по скрипучим дощатым сходням на палубу, откуда нам приветственно махал рукой дядя Костя. Стылый ветер с залива пробирал не на шутку; разобрав приготовленные для нас армейские бушлаты, мы устроились на носу (на баке, поправил генерал) возле покрытой слоем солидола якорной лебёдки. Минуту спустя сейнер, предупредительно взревев гудком, двинулся по фарватеру между островами Овечий и Большой Берёзовый на просторы Кандалакшского залива.

После чего нам милостиво позволили задавать вопросы. Правда, попытку заговорить об афганских новостях генерал решительно пресёк – не время и не место. А вот касательно ближайших планов говорил много и весьма подробно.

– Нам, можно сказать, повезло, – рассказывал он. – Отец начальника погранзаставы, отвечающей за этот район, оказался моим старым боевым товарищем и сослуживцем. Когда-то, сразу после войны, я спас его от очень крупных неприятностей. Его тогда крепко подставили по линии заграничной резидентуры – потом выяснилось, что это была операция бюро Даллеса. Дело было в Аргентине. Тогда это сработало, и моего друга хотели срочно отозвать домой, в СССР, и все мы прекрасно понимали, что последует за таким вызовом. Мне удалось представить дело так, что его отбытие сорвёт одну весьма важную, давно готовившуюся операцию против беглых нацистов, их тогда много двинуло в Южную Америку. Вызов отложили, операция прошла успешно, а там и дело удалось кое-как замять. В общем, его сын немного в курсе и понимает, что было бы, не вступись я тогда за его отца. И, конечно, не отказал мне в маленькой просьбе.

– В маленькой? – спрашиваю. – А не секрет, в какой?

– Какие теперь от вас секреты… – Генерал пожал плечами. – Начальник заставы так и так проводит профилактические мероприятия по обеспечению безопасности своего участка, что ж ему стоит внести небольшие изменения в график патрулирования и чуть-чуть сместить районы, подлежащие внеплановому осмотру? К тому же он тут каждую собаку знает – порекомендовал толкового человека, мы с его помощью наладили наблюдение за базой Десантников. И так наладили, что те ни сном ни духом, а ведь обретаются в этих краях уже больше десяти лет, каждую тропку выучили!

Рассказывал дядя Костя с удовольствием – видно было, что успех дался ему нелегко, и он гордится результатом.

– И что же вы обнаружили?

– По большей части, необходимая рутина: состав постоянной охраны, график смены караулов, схемы патрулирования, кто и в какое время прибывает, оружие, транспорт… А ночью на базу прибыли три человека. Двое из числа постоянных обитателей и ещё один тип, незнакомый, но одетый как горожанин, не слишком привычный к жизни в лесу. И самое интересное: с ними был четвёртый, судя по всему, инвалид, не способный самостоятельно передвигаться. Сфотографировать и тем более опознать ни его, ни городского не удалось, наблюдение велось ночью, с большого расстояния, но сам факт, согласитесь, весьма примечателен. А уж когда Кармен утром сообщила о похищении Виктора, я понял, что нельзя терять ни секунды. Наш друг-пограничник срочно поднял по тревоге усиленную группу, и сейчас они вместе с моими парнями обложили схрон Десантников. Ждут сигнала к штурму.

– А мы-то вам зачем понадобились? – удивился я. – В бой вы нас всё равно не пустите…

– Этого ещё не хватало! – хмыкнул генерал. – И без вас есть кому побегать и пострелять.

При этих словах в глазах Карменситы мелькнули разочарование и откровенная досада. Не сомневаюсь, она уже строила кровожадные планы, рассчитывая свести счёты с виновниками нашей вологодской неудачи. Но сдержалась и даже не полезла к генералу с просьбами – догадывалась, каков будет ответ. Генерал тоже это заметил и отвернулся, скрывая усмешку.

– Так вот, зачем я вас сюда вызвал? Да за тем же, для чего посылал в Вологду. Этот парень, Виктор, с нами говорить не будет, даже если мы его и отобьём у похитителей. Не поверит, заподозрит подставу, хитрый ход, я бы на его месте так и поступил. А вот вы – дело другое. Так что готовьтесь… разведчики!

Сейнер с шуршанием резал холодную, прозрачную, как хрусталь, беломорскую воду. Я перегнулся через леера – до дна здесь было прилично, не меньше двух десятков метров, но даже на такой глубине я ясно различал длиннющие полосы ламинарий и морские звёзды на сером песке. На мостике звякнула рында – похоже, капитан эмэрэса в прошлом был военным моряком и сохранил на судне традицию отбивать склянки. Стрелки наручных «Sekonda» показывали полночь – белую, колдовски-прозрачную полночь русского Заполярья.

Рядом кутались в бушлаты Миладка и Кармен – июльские ночи в этих краях холодные. Аст с независимым видом стоял на самом носу, у флагштока, и озирал морские дали.

…ничего, мальчики и девочки, это только начало. То ли ещё будет…

1979 г., июль,

где-то на Севере.

Недобрый день

В погребе было сыро и зябко – так, что пробирало до костей, несмотря на тощий матрас, брошенный на дощатые нары, и верблюжье, жёсткое, как наждачная бумага, одеяло. Здесь вообще холодно – Север. Это Виктор понял, лишь только пришёл в себя в салоне «буханки». Машину немилосердно трясло на лесной дороге, в окнах мелькали то стволы сосен, украшенные серебристыми наростами мха и лишайников, то серенькое небо в просветах между жидкими кронами.

Попытка пошевелиться вызвала оживление его спутников или, правильнее сказать, конвоиров?

– Ты смотри, ожил! – сказал тот, что сидел ближе, с отчётливым северным оканьем, выраженным даже сильнее, чем на ставшей родной для Виктора Вологодчине.

– Ну и хорошо, дай ему попить! – распорядился второй голос.

О зубы застучало горлышко жестяной фляги, и он вдруг осознал, как хочет пить, – горло буквально раздирало сухостью, губы потрескались, обметались воспалённой коркой. Он пил, проливая воду за воротник, на рубашку, и никак не мог напиться, пока не выхлебал всю флягу.

– Да развяжи ты его, – скомандовал второй, – куда он денется без ног-то?

В ответ раздался жизнерадостный гогот, и Виктора действительно освободили от колючей верёвки, стягивающей запястья. Подняли, утвердили на жёстком дерматиновом сиденье и сунули в руки другую флягу, полную – «пей, мол, пока дают…»

Её он опустошил только наполовину, не забывая между глотками коситься по сторонам. Уазик пробирался по заброшенной лесной дороге, жалобно скрежеща убитым движком, спотыкаясь на высовывающихся из земли булыжниках, выбоинах и сосновых корнях, натужно завывая на сыпучих песчаных косогорах у лесных ручейков. Первое впечатление не обмануло – природа вокруг указывала то ли на Карелию, то ли даже на предгорья Хибин. Он пригляделся – нет, в просветах между деревьями ни по ту, ни по другую сторону не видно горных цепей. Значит, скорее всего, не Кольский. Возможно, где-нибудь в районе Кеми или, скажем, Кандалакши?

Кроме него в салоне «буханки» сидели трое, да ещё один устроился на переднем сиденье рядом с водителем – это он и отдавал распоряжения с зауральским акцентом. Все спутники – крепкие мужчины, в приличной городской одежде, на первый взгляд – без оружия. Хотя неизвестно, что у них может быть спрятано под полами плохо сидящих мешковатых пиджаков…

Поездка не затянулась. Уже через полчаса выматывающей душу трясучки машина остановилась. Один из конвоиров, тот, что давал Виктору флягу, натянул пленнику на голову полотняный мешок, и в таком состоянии его, взяв под локти, выволокли наружу. Втащили на низкое крыльцо, попутно чувствительно приложив бедром о дверной косяк, и спустили, как тюк, в сырую темноту погреба. Мешок убрали, вкратце объяснили «правила внутреннего распорядка»: «Параша в углу, жестяное ведро. Чистая вода в бидоне – хошь мойся, хошь пей, нам без разницы. Жрать захочешь – постучи. Зря не орать, за это в рыло. Света тебе не положено. Небось, приспичит на парашу – задницу и прочее хозяйство как-нибудь нащупаешь, гы-гы-гы…» Перед тем как прочная, из толстых сосновых досок крышка опустилась, отрезая его от солнечного и всякого другого света, Виктор ещё раз услышал тот самый уральский говорок: «Приглядите за нашим гостем. И смотрите, чтоб ни-ни, чтоб волос с головы не упал! Я вернусь дня через три, тогда и поговорим…»

И всё. Люк захлопнулся, скрежетнуло железо засова, «тюремщик» потопал сапогом по крышке. Виктор кое-как приподнялся – ноги болели немилосердно, – сел на нарах, прислонившись спиной к холодной, выложенной булыжником стене. На пальцах осталась влага – подземелье, чего ж вы хотите…

Дело было швах. Разбить голову о камень? С разбегу, может, и получилось бы, а так – только потеряет сознание. А скорее всего, просто привлечёт шумом тюремщиков и добьётся, что его снова свяжут. Сплести верёвку из полос ткани от рубашки и удавиться? Первую часть плана реализовать несложно и в темноте, но как на его-то ногах добраться до люка, чтобы приладить покрепче петельку?

Нет, это всё утопия. Свой шанс он упустил тогда, в Вологде. Виктор добрался кое-как до большого алюминиевого бидона, напился, ополоснул лицо и улёгся на нары, свернувшись калачиком. Теперь оставалось одно – ждать обещанные три дня. Ждать – и молиться о том, чтобы что-нибудь произошло. Неважно что – наводнение, пожар, обвалится крыша погреба, придавив пленника насмерть. Хуже чем есть, уже не придумаешь…

Из полуобморочного состояния его вывел шум. Характерный такой шум – звуки беглой стрельбы, крики страха, ярости, резкие команды, грохот сапог по крышке люка. Виктор заметался – темнота, ни зги не видно, запутавшийся организм не смог подсказать, какое время суток снаружи. Он слез кое-как с нар, пополз, держась за стену, волоча за собой парализованные ноги, к углу, где стоял, как он успел запомнить, бидон с водой. С натугой отодвинул, забился в щель между прохладным выпуклым боком и каменной кладкой – лучше такая защита, чем никакой. Мозг лихорадочно работал, подкидывая варианты. Кто напал на похитителей? Милиция? Конкурирующая банда? Не настолько он значимая фигура, чтобы устраивать из-за него гангстерские войны – и серьёзные, судя по разыгравшейся наверху канонаде. К частым хлопкам пистолетов примешиваются звонкие, хлёсткие винтовочные выстрелы и рассыпчатые, на три-четыре патрона, очереди «калашей» – уж эти-то ни с чем не спутаешь…

О, вот и пулемёт включился! И не какой-нибудь РПК, а что-то винтовочного калибра – лупит с приличной дистанции, а всё равно гулкий звук подавляет всё остальное. И сразу в ответ – крики боли и ужаса над головой. Похоже, крепко задело какого-то бедолагу…

Ещё крики, на этот раз испуганные. И шум – будто кто-то мечется вслепую по комнате, врезается в стулья и шкафы, опрокидывает на пол. Резко потянуло едкой вонью. Дымовая шашка? Нападающие решили выкурить защитников из дома? Если так, то дело плохо – продукты сгорания, содержащие всякую ядовитую химию, тяжелее воздуха и стекают вниз, то есть сюда, в подвал. И если не выбраться наружу, задохнёшься, как в газовой камере.

А как, скажите, тут выбираться? Подтянуться на руках, забраться по лестнице, постучать – спасите, погибаю? Нет, на такой подвиг у него сил точно не хватит. Кричать, звать на помощь? Кто его услышит за тем кавардаком, что творится наверху?

Крышка люка внезапно распахнулась, впустив в погреб серенький свет и плотные клубы жёлтого дыма. Виктор закашлялся, сделал движение, чтобы выползти из-за бидона, и не смог – нога застряла под нарами. Это спасло ему жизнь – сверху ударил винтовочный выстрел, один, другой. Видимо, стрелок сам мало что видел внизу и бил на звук копошения, производимого беспомощной жертвой. Пули с тупым стуком пробивали алюминий стенок бака вместе с водной преградой и застревали в стене. Третий, четвёртый… Виктор, ни жив ни мёртв, скорчился за баком в позе эмбриона. Струйки ледяной воды из проделанных пулями отверстий текли на лицо, на голову, за воротник…

Вместо очередного выстрела раздалось звонкое металлическое клацанье – то ли осечка, то ли у стрелка закончились патроны. Снова клацанье, и ещё слышно было, как он, матерясь, терзает затвор. Потом винтовка со стуком полетела в сторону, и Виктор различил, как неясная в клубах дыма фигура выдернула что-то из-за пояса, лязгнул передёрнутый затвор – и тут стрелок сложился, как перочинный ножик, в поясе, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и кулем свалился вниз, в погреб.

Звук при падении был тошнотворный – сухой, трескучий, будто сломалась деревянная палка. Упавший дёрнулся пару раз и больше не шевелился. Виктор подождал, сосчитав до десяти, – к люку никто не подходил. Вроде и стрелять стали меньше, и криков почти не слышно… Он выбрался из западни и на боку, шипя от боли, подполз к трупу. Так и есть – цепочка тёмных отверстий поперёк груди, из них обильно сочится кровь. В левой руке зажат чёрный автоматический пистолет. С трудом разгибая судорожно сведённые пальцы мертвеца, он освободил рукоятку – старина ТТ, отлично… Пошарил, не вставая, по карманам мертвеца. Так, две обоймы с мосинскими патронами – это не нужно, это прочь, вот пистолетный магазин, набитый доверху, пригодится.

Он немного оттянул затвор – отлично, патрон в стволе. Выщелкнул обойму, посмотрел – вроде полная… Глаза отчаянно слезились, лёгкие раздирал кашель. Он подполз обратно к бидону, расстегнул рубашку, отодрал, скрипя зубами от усилия, полосу ткани от майки. Смочил в струйках воды, всё ещё бегущих из пулевых отверстий, замотал, как мог, лицо. Дышать сразу стало легче, хотя глаза и продолжали слезиться. Но ничего: силуэт на фоне светлого люка он как-нибудь разглядит и с упором на край бидона, да с двух рук – может, и не промажет. Есть две полные обоймы, поди возьми его теперь за рупь, за двадцать!

1979 г., июль,

Кандалакшский залив.

Дело к ночи

Рация, стоящая на прокладочном столике, ожила, зашипела:

– Первый, Первый, я Третий. Объект жив, сидит в подвале, вылезать отказывается.

Дядя Костя недовольно покосился на капитана сейнера. Тот сделал вид, что ничего не заметил. Будь пассажир хоть трижды генерал, но чтобы выгнать капитана из собственной рубки – на это у него полномочий нет и быть не может. Не нравится что-то – бери свою железяку, ступай на открытый воздух. Впрочем, моряк был не из болтливых, иначе к нему не обратились бы с просьбой предоставить судно для деликатной операции КГБ…

Пограничник-радист наклонился к рации, защёлкал ручками. Треск стал тише. Генерал благодарно кивнул, поднёс к уху чёрный резиновый наушник и щёлкнул коробочкой гарнитуры.

– Третий, доложите о потерях.

– Потерь не имеем, Первый, – забулькало из чёрной резины. – Двое слегка поцарапаны, уже перевязали. Ничего серьёзного.

– А у противника?

– Оказавшие сопротивление уничтожены. Трое взяты живыми, ранены, оказываем помощь.

– Хорошо, Третий. Что с объектом?

– Первый, у него пистолет. Засел в погребе, стреляет из люка, ранил сержанта Овчаренко. Кричит: «Не подходите, живым не дамся». Как бы не застрелился…

Я молча внимал. Спутников моих рядом не было – девчонки, иззябнув на ночном беломорском ветру, отправились отогреваться горячим чаем в кают-компанию сейнера, Аст, чуть помедлив, последовал за ними. Генерал же распорядился принести коротковолновую рацию и поднялся в рубку, откуда и установили связь с пограничниками, обложившими базу Пришельцев.

Сам штурм не занял много времени. Согласно легенде, оперативная группа погранзаставы проводила учебно-боевой выход в заранее намеченном районе и неожиданно наткнулась в лесу на строения, не отмеченные на карте. Обитатели в ответ на предложение предъявить документы открыли огонь, после чего события стали развиваться вполне предсказуемо. Опергруппа пограничников – это вам не городской участковый, обязанный сначала предложить преступнику сдаться, а потом выстрелить в воздух. О том же, что опергруппа вышла на «объект» по заранее разработанному маршруту и встретилась там с наблюдателями, лейтенант в отчёте упоминать, разумеется, не собирался.

– Третий, побеседовать с объектом не пробовали?

– Ругается, тащ Первый. Мы ему сказали, что с ним хочет поговорить начальство. Вы то есть.

Генерал удовлетворённо кивнул.

– Правильное решение, Третий. Ждите, к люку лишний раз не суйтесь. Поесть ему предложите, что ли.

– Предлагали, тащ Первый. Отказывается.

Генерал негромко выругался.

– Третий, я Первый. Не хочет – не надо, небось, не помрёт пока с голоду. Он хоть не ранен? Бинтов ему дайте на всякий случай.

– Первый, я Третий. Уже дали, четыре индивидуальных пакета. А ещё противогаз – мы, перед тем как идти на штурм, в окна накидали дымовых шашек, как бы не задохнулся у себя в подвале.

– Третий, это вы молодцы. Окна раскройте пошире, чтобы проветрилось.

– Да где те окна-то, тащ Первый… – зашуршало в гарнитуре. Генерал усмехнулся.

– И то верно. Я на связи, если что – немедленно докладывайте. Через пять… – он посмотрел на часы, – да, через пять минут будет вертолёт, значит, самое позднее через полчаса будем у вас. Головой отвечаешь, помни!

– Есть, тащ Первый. Не подведём.

Толя, стоящий на полубаке, замахал руками, подавая сигнал. Я высунулся из двери рубки – со стороны залива тяжёлой зудящей мухой полз вертолёт. А водитель уже извлёк картонный цилиндрик сигнального фальшфейера. Рывок, шипение – и оранжевый язык дыма потянулся с палубы, указывая пилотам направление ветра.

Ми–4, зелёная с красными звёздами стрекоза, неторопливо описал над судном круг и завис над крошечным каменным островком – такие на Беломорье называют лудами.

Генерал отдал радисту гарнитуру и повернулся ко мне.

– Женя, зови остальных. Летим!

И пошагал к свешивающемуся с борта трапу, под которым приткнулась к борту сейнера моторная лодка.

1979 г., июль,

база Десантников.

Ночь сбывшихся надежд

Рокот вертолётного винта доносился в погреб глухо, но вполне отчётливо. Виктор прислушался: да, точно, характерное тарахтение поршневого движка. Скорее всего, Ми–4, у Ми–2 с его турбинами звук совсем другой, свистящий. Рокот усиливается, значит, вертушка снижается, идёт на посадку. Это вселяло некоторую надежду – вряд ли Десантники проникли в армейские структуры настолько глубоко, чтобы получить в своё распоряжение и авиацию. Будь оно так, его не стали бы везти так далеко, прятать в каком-то сыром подвале. Хотя, если против похитителей действуют те, кто уничтожил в своё время «спецотдел», то вертолёту удивляться не приходится. Нет, пожалуй, расслабляться пока что рано…

Дым из погреба почти выветрился – он больше не разъедал глаза, да и дышать можно было без пропитанной водой тряпки. На полу хлюпало. Не меньше половины простреленного бидона вылилось, образовав грязные лужи, но Виктор всё равно отсиживался в дальнем углу, не решаясь забраться на сухие нары, уж очень хорошо те просматривались из распахнутого люка. Хотя ни один из «освободителей» за это время в проёме не появился, и даже консервные банки (гречку с тушёнкой и какую-то рыбу в томатном соусе без этикетки) ему бросили, не приближаясь к люку, прибавив к ним штык-нож в облупленных металлических ножнах. Тупой, конечно, но с жестью банки справился вполне успешно.

Бросили ещё свёрток с домашними пирожками и бутербродами, но к ним Виктор не притронулся – пришельцы вполне могли начинить «подношение» снотворным. Консервы – другое дело, вряд ли они оказались столь предусмотрительны и заранее впрыснули в банки какую-нибудь химию, да ещё и успели так аккуратно запаять, что он при осмотре не нашёл ни малейшего следа постороннего вмешательства.

Есть действительно хотелось, аж кишки слипались. Он быстро одолел обе банки, когда раздался звук вертолёта. Похоже, прибыло обещанное начальство. Виктор ещё раз проверил пистолет и поудобнее устроился в своём углу. Так или иначе, но сейчас всё решится. В любом случае живым его больше не возьмут: даже если чужаки бросят вниз шашку с каким-нибудь усыпляющим газом, уж застрелиться он всегда успеет.

– Виктор Иннокентьевич, «здесь красивая местность». Вы меня слышите? «Здесь красивая местность». Вы назвали этот пароль Томе, верно?

Из подпола не доносилось ни звука. Женька терпеливо ждал. Второй сидел наготове – почему-то он предложил ему самому вести переговоры. «У тебя естественнее получится, напарник, а этого парня нам сейчас никак нельзя спугнуть. Он на нервах, шмальнёт себе в висок – и что мы будем делать с тру– пом?»

– Ну, допустим… – глухо донеслось из люка. – Вы… ты кто?

Ага, сообразил, что голос невзрослый. Уже хорошо…

– Меня зовут Женя, Женя Абашин, я из Москвы, ученик девятого класса «А», сто пятьдесят девятой средней школы. Адрес…

«…всё верно, больше подробностей… – шептал Второй. – Убеди, что он говорит с подростком, пусть расслабится, успокоится…»

– Сегодня утром мы, я и двое моих друзей, они тоже школьники, виделись с Томой. Она рассказала, что вас похитили.

– Друзья, говоришь? – В голосе сквозило подозрение. – А сейчас они где?

– Да здесь же! – Женька обрадовался предусмотрительности генерала. – Мы вместе сюда прилетели, когда узнали, что вас спасли!

– Спасли, значит? – Мужчина в подполе иронически хмыкнул. – Ну это ещё надо посмотреть, что за спасители… – Можете показаться? Я должен быть уверен на сто процентов…

– …что мы не Десантники? – закончил за него Женька. – Конечно, Виктор Иннокентьевич! Давайте, сначала я подойду к люку, а потом остальные. У нас оружия нет, руки покажем…

В подполе помолчали.

– Сделаем по-другому. Давайте, спускайтесь по одному. Тут лестница, только не поскользнитесь в темноте. Сколько, говоришь, вас, трое?

– Да. Я, Серёжа Астахов и Милада Авксеньева, мои одноклассники. Мы учимся…

– Да-да, в девятом «А», помню. Сначала спускайся ты, Женя, потом девочка, за ней ваш третий – как его там, Серёжа? Если не обманываете и вы действительно дети – будем говорить. А взрослым скажи, пусть держатся подальше. Если что, стреляю, мне терять нечего!

«Рассчитывает взять заложников, – неуверенно толкнул „под локоть“ Второй. – Нет, вряд ли – он должен понимать, что уйти отсюда так и так не сможет. Даже если бы ноги были здоровыми – и то не смог бы…»

«Вздор, какие ещё заложники? – отозвался Женька. – Он что, шпион, бандит? Просто перепуганный, измученный человек, который боится поверить, что опасность позади».

Он обернулся. Миладка, бледная от ответственности, стоит шагах в пяти от люка. Аст и Кармен рядом с ней, причём кубинка держит наизготовку свой любимый «Скорпион». И где это она успела его раздобыть? Вроде на сейнере была безоружной…

– Готовы? – спросил он беззвучно, одними губами. Милада отчаянно закивала. Аст нахмурился и замотал головой. Ясное дело, беспокоится…

– Виктор Иннокентьевич, вы меня слышите?

Из подпола утвердительно буркнули.

– Тогда я спускаюсь. Только очень вас прошу, не пальните случайно. А то как нам потом родителям объяснять, откуда дырка от пуль? С ума ведь сойдут от беспокойства!

Наверное, эта дурацкая шутка и прорвала барьер напряжения и недоверия. Первой засмеялась Миладка, ей вторили Аст с Кармен, и секундой позже из люка донёсся придушенный, похожий на кашель смех.

– Полезайте уж… детишки. Пистолет я разрядил, ничего с вами и вашими родителями не сделается!

Сумасшедшее напряжение, под гнётом которого он жил все эти годы, вдруг пропало – рядом люди, единомышленники, друзья. Их можно не опасаться, наоборот, они помогут, защитят, внимательно выслушают. А выслушав, возьмутся за дело, которое ему уже не по плечу, но они-то справятся…

Сил не было. Совсем. Их остатки все улетучились вместе с едким химическим дымом. Вместе с сумасшедшим напряжением, вместе с разъедающим душу страхом. Не хотелось больше ничего – ни вставать с жёсткого, провонявшего химическим дымом верблюжьего одеяла, ни даже выбираться наверх из опостылевшего погреба. Хотелось сидеть и слушать внезапно обретённых друзей, изо всех сил сдерживая слёзы облегчения, – всё-таки сумел, дожил!

– Мы вас искали! – сбивчиво говорил мальчик, тот, что назвал себя Женей. – К сожалению, слишком затянули с визитом. Поспей мы хотя бы на день раньше, обошлось бы без похищения!

– Ничего, это не страшно. Главное – вы всё-таки появились…

Голос предательски дрожал, к горлу подкатывал ком. Только бы сдержаться, не расплакаться!

– …зато, как я понимаю, вы сумели ликвидировать группу Десантников. Волей-неволей, но я сыграл роль наживки, так ведь?

Мальчик усмехнулся в ответ – невесело, совсем не по-детски.

– Не вы один оказались в этой незавидной роли, Виктор Иннокентьевич, не вы один, уж поверьте. За нами они тоже охотились, и тоже, кстати, попались в ловушку. Но в вашем случае никто этого не планировал, даю вам слово! Всё получилось само собой, случайно.

Виктор промолчал. Хотелось, до боли хотелось поверить его словам, но…

…пока не получается. Слишком долго он жил в удушливой атмосфере подозрений, когда доверять можно только двенадцатилетней соседской девчонке. Такое и захочешь, а не отбросишь, как смятую сигаретную пачку.

– А что их старший? – продолжал расспрашивать мальчик. – Вы знаете, куда он делся? Среди убитых его точно нет, мы проверили.

– К сожалению, уехал вчера. Я слышал, была речь о том, что он вернётся через два-три дня.

– Ах, как не повезло… – Собеседник сокрушённо помотал головой. – Вы его хотя бы видели?

– Не довелось.

– Вот бы кого поймать и поговорить! – подал голос второй подросток, высокий, худощавый, с резкими чертами костистого лица. – Обстоятельно так поговорить, по душам…

Виктор улыбнулся. Ах, молодость, самоуверенность…

– Мне почему-то кажется, что ничего бы он вам не сказал.

– Другие говорили. Даже пели, как соловьи.

– Вы не понимаете, Серёжа. Этот «шеф» – птица совсем другого полёта, из Десантников высших разрядов. Если пользоваться книжной терминологией – «Линия-один», никак не меньше. Уверен, такие обучены сопротивляться любым допросам, в том числе и с пристрастием.

– Вполне возможно. – Мальчик покладисто кивнул. – Но что мы знаем о том, как их готовят? У любого Пришельца есть уязвимое место – они слишком держатся за своё бессмертие. И если пригрозить им полным уничтожением, не факт, что устоят.

– Ладно, чего уж теперь гадать! – Сергей хлопнул ладонью по нарам. Девочка, до сих пор не участвовавшая в разговоре, вздрогнула. – Вот изловим гада – и выясним. На практике.

– Осталось только изловить, – согласился Виктор. – Вы мне вот что скажите: значит, вы трое тоже комонсы?

Гости переглянулись.

– Ну, если пользоваться, как вы предлагаете, книжной терминологией – то да, они самые и есть.

– А сами вы как об этом узнали? Я не о книге говорю, о реальном Вторжении.

Снова быстрый обмен взглядами. Виктор насторожился – что-то скрывают?

– Знаете, Виктор Иннокентьевич… – заговорил Женя. Похоже, он был в этой троице заводилой. – Это вообще-то непростой разговор. Я даже не уверен до конца, что вы мне поверите.

– Мне кажется, – невесело усмехнулся Виктор, – что после всего, что мне довелось пережить, я способен поверить чему угодно.

– И всё же давайте лучше выберемся наверх. Я вас с дядей Костей познакомлю – он генерал КГБ, самый настоящий. Нет-нет, не волнуйтесь, он не из тех, кто разгромил ваш отдел…

– Вы и это знаете? – подобрался Виктор. Тема была не из приятных.

– Конечно. Как бы иначе мы вас нашли? И бумаги «спецотдела» разыскали в архиве, и документы вашего друга, Дмитрия, светлая ему память.

Виктор выпрямился.

– Так он погиб?

– Да, я вам потом всё расскажу. А записи его целы, и мы рассчитываем, что вы поможете их разобрать. Там, видите ли, не всё понятно…

– Ну ещё бы! Димка обожал шифры, а в блокнотах у него ещё и записи Десантников скопированы. Они тоже шифрованные, он только-только подобрал ключик…

– А вы его знаете?

Виктор подумал.

– Надо посмотреть. Думаю, как-нибудь разберусь.

– Тогда еще вопрос. Когда вы работали в «спецотделе», вам приходилось иметь дело с устройством под названием «детектор Десантников»?

Виктор вздрогнул.

– Вы и насчёт него в курсе?..

– Не просто в курсе, Виктор Иннокентьевич! – Теперь мальчик широко улыбался. – У нас даже есть образец. Правда, он нерабочий, хранился, видите ли, в паршивых условиях… Наши спецы с ним пока не разобрались. Может, с вашей помощью?

– Конечно, с радостью! – В мыслях Виктор уже видел себя в лаборатории. – Так что там вы начали говорить насчёт генерала?

– Без него у нас вообще ничего не вышло! – уверенно заявил Женя. Сергей и девочка закивали в знак согласия. – Этот ведь он добыл бумаги из спецхрана, да и операция по вашему освобождению – тоже его работа. Можете не сомневаться, он не Пришелец, не Десантник. И даже не и тех, кто вас когда-то преследовал. Скорее уж наоборот.

– Наоборот? Это как?

– Понимаете, – мальчик запнулся, подбирая слова, – ему приходится сейчас действовать… как бы это сказать… неофициально. Не ставя в известность своё руководство. Думаю, вы понимаете, почему.

– Опасаетесь, что в Комитете засел кто-то из Десантников?

– И это тоже. Давайте так: мы сейчас выберемся наверх, вы поедите, отдохнёте, и мы вернёмся к этому разговору. Только помните, я предупредил – переварить это будет непросто.

– Сложнее, чем факт Вторжения инопланетян? – сощурился Виктор.

– Пожалуй, что и сложнее, – пожал плечами Женя. – Тут ведь какая история, Виктор Иннокентьевич…

– Значит, вы трое из будущего?

Тропинка змеилась в обход поляны, на которой стоял дом, служивший базой Десантникам, – низкий, сложенный из брёвен, с узкими окошками, типичный образец деревянной северной архитектуры. Когда Женя предложил Виктору немного прогуляться, тот, подумав, согласился – в конце концов, видеть место заточения ему снаружи не пришлось. И вот теперь инвалидное кресло, подталкиваемое новым знакомым, переваливалось через спутанные сосновые корни. Кармен со «Скорпионом» под мышкой (от её помощи они отказались, желая побеседовать наедине) следовала за ними на почтительном расстоянии.

– Что ж, это вполне разумно – прислать сюда агентов-комонсов. Непонятно, правда, где они сумели раздобыть соответствующие технологии…

Виктор поворочался, устраиваясь поудобнее. Каталка была новая, непривычная – его собственная осталась в Вологде, а эту выгрузил из вертолёта один из прилетевших «спасителей». Выходит, и об этом подумали, проявили заботу…

– А их и нет, во всяком случае у нас, землян, – отозвался собеседник. – Перенос организовал один из Десантников. Инсургент, борец с системой – помните, в книге такой же борец с системой, их там ещё называли Замкнутые, отправил ребят-разведчиков на планету Пути?

Виктор кивнул. Что-что, а эту книгу он знал практически наизусть.

– И кстати, – добавил Женя, – из будущего я один. Остальные – Серёга, Миладка, Кармен, генерал со своими людьми – все из этого времени. Так уж получилось, что они мне поверили и решили помочь.

– А теперь вот и я… поверил, – горько усмехнулся Виктор. – Хотя много ли проку от такого инвалида…

Он действительно поверил – сразу, как услышал невероятную историю о подростке-комонсе, посланном с целью предотвратить роковое для землян Вторжение. До него, правда, почти сорок пять лет, но мальчик – «попаданец», как он иронически себя именует, – уверен, что именно сейчас есть реальный шанс всё изменить…

– Не прибедняйтесь, Виктор Иннокентьевич, это вам не идёт. – Гость из будущего в теле подростка иронически усмехнулся. – Вы сейчас чуть ли не самый ценный член команды, кроме дяди Кости, конечно. Кусочки пазла мы, конечно, собрали, а вот уложить их в единую картину – это нам, как выяснилось, не под силу. На вас вся надежда.

– Пазлы? – Виктор озадаченно нахмурился. – Это, простите, что за зверь?

– Головоломка, картинка, которую надо складывать из отдельных кусочков разной формы, как мозаику. От английского jigsaw puzzle – простите, не сообразил, что у вас этот термин не в ходу…

– Ясно, – кивнул Виктор. – Но, боюсь, вы меня переоцениваете. Кто я такой, в конце концов? Мэнээс-недоучка всего лишь. Вам бы Димку сюда, вот кто соображал…

– Он, к сожалению, мёртв уже как минимум два года, – сухо ответил мальчик. – Так вы нам поможете?

– Сделаю, что смогу. С чего вы рассчитываете начать?

– Увы, Виктор Иннокентьевич, в теории я разбираюсь слабо, и уж тем более – в ваших достижениях. Некогда было вникнуть, да и образования, если честно, не хватает. Думаю, когда мы вернёмся в Москву, генерал познакомит вас со своими специалистами – с теми, кто сейчас изучает архивы «спецотдела». Вот там и решите, чем заняться в первую очередь. Но если хотите знать моё мнение, сначала надо наладить «детектор Десантников», а ещё лучше – научиться самим их производить. Нет никакой гарантии, что не существует других групп Десантников…

– Я вам больше скажу! – перебил собеседника Виктор. – Есть уверенность, что они имеются. Не факт, что у нас, в СССР, но есть точно. В Штатах, в Южной или Центральной Америке наверняка. Мы как раз собирались ими заняться, когда…

– …когда вас разогнали, – закончил Женя. – Ну что ж, Виктор Иннокентьевич, пора бы довести эту работу до конца. Как вы считаете?

– Компаньеро Эугенито!

Женька обернулся. Кармен стояла шагах в десяти позади, на тропинке, и махала рукой. С плеча у неё свешивалась на ремешке коробочка портативной рации.

– Команданте Коста просит поторопиться. Рейс «Апатиты – Москва» отправляется через три с половиной часа, а нам ещё надо дозаправиться в Кандалакше…

1979 г., июль,

Кандалакшский залив.

Утро новой надежды

Вертолёт описал широкую дугу над побережьем и повернул к северо-западу, где за утренней дымкой, на противоположной стороне залива, лежала Кандалакша. Гражданского аэропорта там не было – только небольшая площадка, которой пользовались лёгкие самолёты и вертолёты военных, пограничников и лесоохраны.

Ребята прилипли к круглому иллюминатору. Женька рассматривать пейзажи не стал – только косился в ближайший иллюминатор. Посмотреть было на что: слева раскинулась ртутная, тронутая лёгкой рябью гладь Белого моря, справа топорщилась зелёная щетина леса, вдали поднимались низкие сопки и поблёскивали, словно осколки разбитого вдребезги зеркала, озёра, озерки, ручейки.

А в мозгу у него – у Второго, если уж на то пошло, – крутились, повторяясь раз за разом, как на заевшей пластинке, куплеты незамысловатой песенки из не снятого ещё кино:

Да уж, беспечная и лёгкая жизнь им точно не светит. «Туман войны» – вот правильное определение, подсунутое ему сознанием Второго. Впрочем, как любит повторять напарник-двойник из будущего: «Кто-то обещал, что будет легко?»

Остальные пассажиры видами не заинтересовались. Генерал, накинув на плечи бушлат, что-то стремительно строчил в своём блокноте. Кармен, прикрыв глаза, откинулась на спинку дерматинового сиденья с неизменным «Скорпионом» на коленях и пребывала то ли во сне, то ли в медитативном трансе. Виктор тоже затих на своём месте – его внесли в вертолёт на руках, а каталку пристроили возле створок кормового люка, притянув, чтобы не ёрзала туда-сюда, грузовыми стропами.

Ну вот и этот этап их приключений позади, думал Женька, и Второй из глубины сознания участливо ему поддакивал. Что будет дальше, не знал никто. Предстояла уйма дел, и все они были первостепенными: освоить использование и выпуск «детекторов Десантников», разобраться с шифрованными записями в блокнотах погибшего в «Силикатах» парня, выловить клочки полезной информации из архивов «спецотдела». И самое главное – нащупать, наконец, следы «шефа», загадочной личности, чьи уши торчат из-за кулис во всех почти эпизодах с участием Десантников. Скорее всего, это и будет теперь их главной проблемой, главной задачей – и вместе с тем самой эфемерной, с наименьшими шансами на успех.

Вертолёт затрясло, замотало из стороны в сторону так сильно, что Женька едва успел ухватиться за сиденье, Аст с Миладкой не удержались у своего иллюминатора, громко стукнулись лбами и расхохотались. Из двери в голове салона высунулся пилот – в синей с меховым воротником лётной куртке и матерчатом шлемофоне.

– Держитесь крепче, товарищи, – предупредил он. – Погода портится, будет сильно трясти.

– До Апатитов-то дотянем? – осведомился дядя Костя, оторвавшись от своих записей.

– С северо-востока идёт грозовой фронт, – отозвался вертолётчик. – Есть риск, что влипнем точнёхонько в него. Если будет приказ – полетим, конечно, но болтанка будет знатная. Я бы не рисковал.

– Может, ну их, Апатиты? – предложила, не открывая глаз, Кармен. – Сядем на поезд – и к утру будем дома.

– А что, вполне. – Генерал сощурился, прикидывая варианты. – Думаю, с билетами мы вопрос как-нибудь решим. Лишние полсуток в нашей ситуации роли не играют, зато будет время немного собраться с мыслями. В Москве отдыхать будет некогда!

Вертолёт лёг на левый борт в крутой вираж. Это было неожиданно – Женьку швырнуло к иллюминатору, и он ясно разглядел пологие склоны Крестовой, а далеко за ней – тающие в утреннем тумане кварталы Кандалакши. И большой, чёрный на фоне серого неба крест на вершине горы. Второй оживился. Оказывается, ему случалось когда-то, в прошлой своей жизни, побывать в краеведческом музее Кандалакши и увидеть там обломок старого креста, вместо которого был установлен этот. На обломках старого креста, стоявшего на Крестовой горе, можно еще прочитать еле видную надпись: «Лета 7202-го года, в июле месяце первого дня…»

«7202-й от сотворения мира – это, кажется, 1694-й по нынешнему летоисчислению», – подсчитал Женька. Он случайно запомнил соотношение дат – затвердил на уроке истории. Примерно в это время на Белом море, в Архангельске, побывал Пётр, и на русский Север, как и на всю страну, накатывался неудержимый вал перемен. Их задача сегодня не столь очевидна, но ставка в этой игре такова, что не снилась ни одному императору, ни одному правителю за всю историю Земли.

Вертолёт выровнялся, поднялся повыше.

– Кандалакша даёт погоду. Посадка через девять минут, товарищи! – крикнул из кабины вертолётчик. – Вы уж решайте поскорее, летим дальше или нет, а то нам ещё заявку на ГСМ заполнять…

– Не летим, – уверенно ответил дядя Костя. – Сколько там до желдорвокзала, километра три? В самый раз поспеем к экспрессу «Мурманск – Москва». Хватит, пожалуй, с нас на сегодня воздушных приключений.

А Женька на пару со Вторым мурлыкал неслышно:

Конец второй части