Взгляните на карту Стокгольма – и в самом центре вы увидите районы с такими названиями, как Риддархольмен, Кунгсхольмен и Шепсхольмен. Этот самый «хо́льмен» содержится даже в названии шведской столицы: Stockholm. Все дело в том, что в переводе со шведского holme – остров, и сам город когда-то начинался с одного-единственного острова, прежде называвшегося Стадсхольменом (досл.: «город-остров») и позже окрещенного Старым городом. Вышеупомянутые «хольмены» – это нынешние Рыцарский, Королевский и Корабельный острова.
Однако одним «хольменом» все не ограничивается. Если в северных языках существует множество слов для описания снега, то в шведском подобная участь постигла острова. В зависимости от размера, обитаемости, наличия растительности и ряда других факторов шведы выделяют следующие виды островов:
ö (произносится как «ё» в слове «лён») – пожалуй, самое нейтральное слово. Так можно назвать и Канарские острова, и торчащую посреди озера небольшую массу земли. Достаточно взглянуть на изрезанное побережье Стокгольма – на карте вы найдете массу местечек, названия которых оканчиваются на – ö: Värmdö, Ingarö, Dalarö, Utö, Runmarö, Nämdö… А если такое название у района, не окруженного со всех сторон водой, то знайте: перед вами яркий пример поднятия суши после ледникового периода. Гляциоизостазия продолжается и в наши дни: например, Стокгольм ежегодно «поднимается» примерно на четыре миллиметра.
holme («хо́льмэ») – учитывая рассказ о стокгольмских «хольмах», трудно представить, что под этим словом скрывается небольшой необитаемый островок. Однако стоит перенестись на тысячу лет назад (а именно тогда давались первые названия будущим островам города) – и столица предстанет как раз в таком виде.
skär («хуэ́р») – небольшой каменистый остров в море. Отсюда происходит слово «шхеры» – именно так называют стокгольмский и гётеборжский архипелаги.
kobbe («ко́ббэ») – небольшой остров, обычно встречающийся в шхерах. Как правило, он каменный, невысокий (не выше метра), круглый и практически без растительности.
Видимо, эта градация казалась шведам не слишком понятной и полезной, поэтому в 1940-х годах писатель и культуролог Бертиль Хеденшерна попытался создать упрощенную версию. Словом ö он предложил называть острова размером не менее 50 га, holme – острова размером от 5 до 50 га, kobbe – острова площадью до 5 га, а skär – острова, площадь которых не превышает 1000 квадратных метров. Как по мне, так это определение куда проще.
Острова – не единственные ландшафтные участки, способные сбить с толку изучающих шведский язык. Похожим образом дело обстоит и с реками:
flod («флуд») – крупная река за пределами Швеции. Например, Нил или Москва-река;
älv («эльв») – крупная река в Скандинавии;
å («о») – небольшая река в Швеции.
Но и тут возник странный парадокс: многие названия шведских северных городов, расположенных на реках, оканчиваются на – å: Luleå, Umeå, Piteå. При этом сами реки называются älv: Lule älv (или Luleälven), Ume älv (или Umeälven), Pite älv (или Piteälven)…
В детстве мы с папой часто ходили на рыбалку. Мы не были профессионалами: у нас не было ни спиннинга, ни десятка разных наживок. Удочка самая простая, из серии «палка с леской». Удить мы ходили вечером, потому что папа всегда говорил, что рыба клюет либо на заре, либо на закате, либо перед дождем. Ловить надо в тишине, иначе всех распугаем. Весной на рыбалку мы не ездили из-за нереста: вроде как рыбачить в это время запрещалось.
Наш улов состоял в основном из плотвы, красноперки и окуней, причем последние были чем-то скорее эксклюзивным, потому как попадались не так часто. Водились в наших водоемах и лещи, и щуки, но их мы не ловили. Официальная версия – они нам были не нужны. Неофициальная – они даже не клевали.
В Швеции мои представления о рыбалке перевернулись. Во-первых, из моего списка была вычеркнута вся рыба, кроме окуней. Остальное здесь называли «кошачьим кормом» и всерьез не воспринимали. Ну и конечно, лосось, сельдь, судак – это все тоже можно было оставлять, но мы с мужем пока не выловили ни одной такой «благородной» рыбины. Представьте мое разочарование, когда я вытащила первого в своей жизни леща! Весил он прилично: у меня чуть не сломалась удочка, но муж вынес нелицеприятный вердикт: «кошачий корм» – и лещ уплыл обратно в темную даль.
Позже, правда, я все-таки настояла на том, чтобы оставить леща. Сама я не любитель рыбы, поэтому улов был заморожен, затем тщательно упакован в пакеты и, заняв в таком виде добрую половину чемодана, доставлен родителям в Москву. Происходило это в допандемийные времена с прямыми рейсами из Стокгольма, так что поездку в несколько часов лещ перенес очень достойно и прибыл в столицу России в по-прежнему холодном виде.
Второе, что меня удивило в рыбалке по-шведски – это плата. Здесь нельзя было выбрать первый попавшийся водоем и отправиться ловить рыбу. Сначала надо было проверить цены. Бесплатная рыбалка существует по большому счету лишь на побережье Балтики и Атлантики и в крупнейших озерах, а за все остальное надо платить. Цены разные, условия тоже. Где-то есть возможность приобрести недельную карту, где-то – годовой абонемент, где-то надо платить каждый день. В каких-то регионах объединяют несколько озер, но это скорее исключение, чем правило.
При этом таблички о необходимости приобрести карту рыболова (fiskekort – «фи́ске-курт») установлены крайне редко. Это из серии «все знают» и «личная ответственность гражданина», однако те же иммигранты, как мне кажется, понятия не имеют о том, что за удовольствие постоять с удочкой надо платить. Справедливости ради отмечу, что проверяющих наличие карты я не видела ни разу. Более того, я даже не представляю, как это технически можно осуществить, особенно если озеро более-менее крупное. Кто будет с завидным постоянством обходить водоем где-то в лесной чаще?
Были и приятные новости: ловить рыбу можно в любое время года. О нересте здесь не слишком задумываются: скорее речь будет идти о размере рыбы. Муж мне так и сказал: «Зачем ее ловить весной, когда она совсем мелкая? Надо дождаться июля-августа, когда окуньки станут нормального размера». К слову, окуни «нормального размера» мне казались настоящими гигантами, а рыб, которых мы с папой находили крупными, муж считал едва ли достойной внимания мелочью.
Но больше всего, пожалуй, меня впечатлил подход к рыбалке. Шведы спокойно разговаривают, не боясь кого-то спугнуть, удят рыбу в любое время дня, не следят за прогнозом погоды – в общем, наш с папой сакральный процесс, полный тайн и загадок, в Швеции превратился в ничем не примечательную обыденность…
На заре моего знакомства со шведским языком мне то и дело попадались учебные тексты о любви шведов к природе. В каждой семье оказывался какой-нибудь Эрик или Юхан, вооружавшийся по выходным полевым биноклем и отправлявшийся к болотам изучать пернатых. Если в семье такого любителя не находилось, то он обязательно существовал среди соседей, друзей или в качестве эдакого «иллюстратора возможного хобби». Список приведенных интересов, кстати, тоже удивлял: смотреть на птиц, летать на параплане, прыгать с парашютом…
В общем, с самого начала я была уверена: шведы обожают наблюдать за пернатыми. Позже, конечно, выяснилось, что дела обстоят несколько иначе: на сегодняшний день в стране зарегистрировано всего 16 500 любителей птиц, хотя людей, интересующихся ими, но не состоящих в каких-либо организациях и клубах, гораздо больше. Орнитологи, кстати, обеспокоены: в их рядах почти нет молодежи, а значит, наблюдение за птицами – удел старого поколения, к коему, видимо, мы с супругом постепенно и переходим…
Когда мы с мужем впервые оказались на «птичьем озере», мы были удивлены: множество людей, вооруженных огромными камерами и чуть ли не телескопами, направлялись к наблюдательным вышкам считать и разглядывать птиц. «Вот чудные, – смеялся тогда муж. – Это ж сколько на себе тащить – и ради чего? Увидеть чаек с гусями?» Но, как говорится, хорошо смеется тот, кто смеется последним…
В те годы я являлась счастливым обладателем обычного фотоаппарата с двадцатикратным зумом. Это была карманная мыльница, которую я покупала перед поездкой в Исландию из-за плохого зрения. Нам предстояли экскурсии с наблюдением за китами и различными редкими водоплавающими; и если китов я еще могла разглядеть, то мелкие птицы превращались в какие-то одинаковые точки. Вот я и приобрела камеру в надежде увидеть поближе тупиков, а впоследствии еще и фиксировать разные архитектурные изыски где-нибудь под крышами домов в Италии или Франции.
Так вот, расположившись у какого-то небольшого «птичьего озера» на пикник, за разговорами о том о сем я достала свою «мыльницу» и сделала пару кадров кого-то парящего вдали. Муж был поражен: моя камера уловила даже переливы белых перышек птицы на солнце. Выяснилось, что и в простых чайках есть своя прелесть: расположение уголков клюва, коготки на лапах, многоцветные глаза… Оказалось, что красивыми и необычными могут быть не только экзотические попугаи, но и родные вороны, воробьи и дрозды.
Дальше у мужа включился режим поиска «идеальной картинки». Мне вообще часто встречаются мужчины, которым крайне важно видеть сверхчеткое изображение на экране телевизора или мониторе компьютера, слышать отдельные инструменты в музыкальном произведении… Я же воспринимаю картинку и песню в целом: мне достаточно отсутствия явных помех, а в мелодии, по моему мнению, главную роль играют гармония и тональность (ну и голос, если речь о песне).
Многие мои знакомые мужчины не готовы довольствоваться таким скудным набором, и муж – не исключение. Он то и дело интересуется: неужто меня и впрямь не смущает едва заметная зернистость картинки при просмотре фильма? Неужели для меня не играет роли количество скрипок в мелодии? Мой ответ всегда один: нет. Видимо, у меня какое-то не такое не только зрение, но и слух, раз мне вполне хватает общего восприятия.
Итак, с того времени муж загорелся идеей купить хороший фотоаппарат. Первая покупка была испытана зимой на лесных пернатых, прилетавших к общественной кормушке. В итоге я получила два часа на морозе, тысячи фотографий и желание мужа купить еще и новый объектив: уж если приближать кадр, то так, чтобы разглядеть перепонки на лапе летящей утки!
Теперь у нас все как у настоящих профессионалов: специальный рюкзак для камеры и линз, камуфляж для объектива, штативы на все случаи жизни… Весь груз неизменно следует с нами «на всякий случай» во все поездки и путешествия, но муж до сих пор отказывается включать себя в когорту орнитологов. Объясняет он это просто: ему нравится внешний вид птиц, но его мало интересуют их повадки, пути миграции, питание и все то, что положено знать истинному любителю пернатых. И все же со стороны мы выглядим точь-в-точь как те самые поклонники птиц, над которыми мы когда-то хихикали.
У этого мужниного увлечения есть один большой минус – для окружающих муж, тащащий многокилограммовый объектив, представляется эдаким знатоком всего, что летает. Случайные прохожие то и дело задают нам вопросы из серии: «А какой именно дятел сейчас кричал? Говорят, их можно отличить по брачному зову!» или: «Судя по манере охотиться и охристому пятну на груди, это был болотный лунь, правда ведь?» Этого муж боится больше всего, ведь для него нет особой разницы между моевками обыкновенными и красноногими – он называет их «обыкновенными чайками», так что до полного превращения в орнитологов нам еще далеко…
До того, как я начала изучать шведский язык, мой мир животных делился на «мальчиков» и «девочек». Белочки и кошки были девчонками, а ежики с бегемотами – «мальчишками». В Швеции же все животные априори мальчики.
Все дело в роде: русский язык исходит из рода грамматического, то есть зебра – «она», а конь – «он». Шведский работает иначе: слова делятся на общий и средний род, и зебру с конем придется заменить на «это». Однако и шведам не чуждо желание «очеловечить» зверей. Если с домашними животными все понятно – они сродни членам семьи, – то, привнося в разговор эмоцию в отношении птиц, мышей, крокодилов или страусов, швед предпочтет сделать их «мужчинами». Так, во многих сказках белка, крыса или утка предстают мальчиками.
Однако невозможность разделить животных на «он» и «она» позволяет шведам беспрепятственно присваивать им нужный пол исключительно за счет имени. Так, ежа или волка могут звать и каким-нибудь Фредриком, и какой-нибудь Фридой – отдельных слов для этого не понадобится. В русском же придется помучиться и изменить само слово «еж» на «ежиха», «волк» на «волчица». Куда хуже бегемоту или улитке, для которых наш великий и могучий не придумал достойной альтернативы другого пола…
Лично мне до сих пор тяжело привыкнуть к этой шведской «мужификации» милых зверушек. Для моего мозга черепаха, сова и улитка, вероятно, так и останутся «девочками»… А для моего мужа они по-прежнему будут «мальчиками»…
– У меня собака без поводка! – услышала я как-то женский крик в лесу.
– О'кей, – ответила я.
«О'кей» в Швеции – прекрасное слово, позволяющее красноречиво отреагировать в любой непонятной ситуации. Далее все по-шведски: каждый трактует этот самый «о'кей» как ему вздумается.
– Ох, как же хорошо, что вы не боитесь собак! – затараторила догнавшая меня собачница.
Где в моем «о'кей» подразумевалось «не боюсь собак», я не знаю. Незнакомка тем временем продолжала:
– Вот ведь странные у нас законы! Политики направо-налево кричат о правах животных, о том, что их нельзя оставлять без надзора и что их надо водить на площадки побегать… Но что им площадка?! Там ведь не развернуться! Нет, я считаю, что моему песику просто необходимо бегать в лесу!
В этот момент мне почему-то вспомнился совсем другой закон: о необходимости держать собаку на поводке в определенные месяцы. Это был как раз тот месяц, когда отпускать животных не разрешалось.
Пока я вспоминала законы, моя собеседница неожиданно перешла от критики политиков к возмущению людьми:
– Я вообще не понимаю тех, кто ходит в лес и при этом боится собак!
– В смысле? – тут я уже не могла отделаться простым «о'кей» или дружелюбным поддакиванием.
– Ну как, в лесу же полно других животных! Если боишься милых собачек, то как отреагируешь на встречу с лосем?
– Хм, вообще-то лоси и другие дикие звери предпочитают сторониться людей, – возразила я. – Да и для большинства из них лучшая стратегия при встрече с человеком – тихо удалиться.
Тут я мысленно стала перебирать все свои встречи с дикими животными. Парочка перебегавших дорогу лис, мирно жующие траву косули, сбежавшие, едва завидев меня, и два лося, удивленно глядевших на нас с мужем, отправившихся собирать грибы в какие-то дебри. Никто из них не предпринимал и малейшей попытки подойти поближе.
– Нет, – безапелляционно заявила собачница. – Я считаю, что тем, кто боится собак, решительно нечего делать в лесу!
Как же это по-шведски: выбирать из закона то, что тебе ближе!
Порой мне кажется, что шведский лес полон подозрительных типов. Помните, я рассказывала про то, что разговор с вами могут завести разве что грибники да собачники? Есть еще одна категория людей, которых я, вероятно, никогда не пойму. Это одиночки, останавливающиеся исключительно для того, чтобы посвятить меня в свои размышления. Это может быть все что угодно: от изменения погоды и вырубки леса до съеденных косулями цветов на клумбе.
Однажды я шла по лесу с небольшим пакетиком грибов. Метрах в двадцати я заметила пожилого мужчину, бодро шагавшего мне навстречу. Поравнявшись со мной, он вдруг небрежно бросил:
– Остерегайтесь кабанов!
– Спасибо, постараюсь! – улыбнулась я, не слишком понимая, как их можно остерегаться – гладить и кормить их я точно не собиралась.
– Скажу прямо: я видел экскременты. Много экскрементов!
– Да и весь лес буквально изрыт кабанами, – я попыталась поддержать разговор, но мой собеседник ушел в собственный рассказ, и никакие реакции его не интересовали.
– Вот что я вам скажу, – продолжал он. – Я сделал фото. Более того, загуглил! И знаете, что?
Его вопрос был скорее риторическим, потому что, не дожидаясь ответа, он пояснил:
– Мне выпало четыре варианта. Это мог быть медведь, пума, аргентинская лама или кабан.
– Да уж, аргентинская лама вряд ли гуляет у нас в лесу, – решила пошутить я, но мужчина не слушал.
– Так что вывод очевиден: это кабан! Сто процентов, ошибки быть не может! И, кстати, поздравляю! – добавил он, видимо, намекая на грибы.
С этими словами незнакомец удалился, а я, придя домой, принялась искать: неужели в Подстокгольмье и впрямь нет медведей? В Подмосковье есть, а в Подстокгольмье нет? Муж на это, смеясь, заявил:
– Так то Москва, у вас медведи и по улицам ходят, я сам видел!
И правда, во время одного из его приездов по Красной площади водили «туристического» медведя.
В Подстокгольмье медведи тоже обитают, но популяция их чрезвычайно мала – видимо, когда-то их истребили фермеры, дабы те не пожирали овец.
Куда забавнее, однако, оказался тот факт, что на юге Швеции те же фермеры решили внедрять в свои овечьи стада лам: дескать, развелось так много волков, что бедным овечкам пастись уже небезопасно. Ламы же известны агрессивным поведением в отношении обидчиков, так что расчет делается на то, что при виде хищника эти вьючные животные не станут просто стоять и смотреть, а бросятся в атаку и отпугнут волка.
«Боже мой, ты же можешь отравиться!» – восклицает моя свекровь каждый раз, когда видит собранные мной подберезовики и подосиновики.
Я грибник осторожный: собираю только то, что точно знаю, и даже от многочисленных сыроежек отказываюсь, потому что в Швеции часть из них классифицируются как несъедобные, что в переводе на шведский инстинкт самосохранения аналогично ядовитому.
Мои заверения в том, что и подосиновики, и подберезовики я собирала все лето еще в далеком детстве, не имеют ровным счетом никакого значения. На это у свекрови есть твердый аргумент: «В Швеции грибы совершенно не такие, как в России». Не хватает еще экскурса в историю с упоминанием римского императора Клавдия, отравленного грибами собственной супругой в 54 году н. э.
Затем откуда-то из закромов достаются книги о грибах издания года эдак 1960-го. После изучения детальных описаний микологов и тщательного анализа собранных мной шляпок и ножек я удостаиваюсь одобрительного кивка: «Да, эти похожи на подосиновики. Но все равно надо проявлять осторожность!»
О том, что в России все дороги усыпаны жителями деревень, продающими закрученные банки сомнительного содержания, я даже не упоминаю, заботясь о сердце свекрови. Если честно, я и сама бы никогда в жизни не купила с рук сосуд, в котором плавает масса порезанных на не поддающиеся идентификации мелкие кусочки грибов. Если бы шведы увидели такое, их бы Кондратий хватил!
Опасения свекрови объясняются двумя факторами. Первый – чисто практический. Когда в Швецию потянулись мигранты из Польши и Балтийских стран, в газетах тут же начали появляться душераздирающие истории о случаях отравления грибами. Мол, приезжают иностранцы и собирают грибы, которые точь-в-точь «как дома», но в Швеции почему-то оказываются ядовитыми.
Мы-то с вами знаем, как славяне могут собирать грибы даже на родине: в группах, посвященных грибам, то и дело встречаются люди, принимающие бледную поганку за опята или маслята. Неудивительно, что и в других странах они, не разбираясь, съедят что-то нехорошее.
В Швеции открытием для меня стало разнообразие названий некоторых видов грибов. Так, в русском к слову «подосиновик» просто добавляется его описание: красный, желто-бурый, дубовый, сосновый.
В Швеции же для каждого существует новое слово, в основе которого лежит sopp («сопп» – трубчатый гриб): aspsopp (asp – «асп» – осина), tegelsopp (tegel – «тэ́гель» – кирпич), eksopp (ek – «экь» – дуб), tallsopp (tall – «таль» – сосна). Так что подозрительность свекрови в отношении моих грибных познаний вполне оправданна: для меня вначале все подосиновики были aspsopp, а для нее какой-нибудь tegelsopp и tallsopp – совершенно разные виды. Примерно как для меня назвать рыжик мухомором.
Кстати, основа sopp появится и во многих названиях, не имеющих никакого отношения к подосиновикам: björksopp – подберезовик (björk – «бьёркь» – береза), smörsopp – масленок (smör – «смёр» – масло), blodsopp – дубовик (blod – «блуд» – кровь), stensopp – белый гриб (sten – «стэн» – камень) и т. д.
В принципе, это даже удобно: начинающим грибникам шведы советуют обращать внимание именно на трубчатые грибы – так риск отравиться сведется к минимуму. Из почти восьмидесяти видов трубчатых, произрастающих в Швеции, только четыре вида могут вызвать боли, рвоту и диарею. Они встречаются крайне редко, но чтобы еще больше обезопасить любителей тихой охоты, эксперты рекомендуют держаться подальше от трубчатых красноватых оттенков. Конечно, тогда на тарелку не попадет вкусный дубовик, но и встречи с опасным сатанинским грибом можно избежать.
Все эти грибные опасения, подкрепленные страшилками из газет, связаны еще и с прочно закрепившимся недоверием к этому виду пищи, державшимся в Швеции на протяжении многих веков. Отбросим легенды о викингах, безудержно рвущихся в бой после приема в пищу мухоморов, и взглянем на более надежно задокументированную историю грибов.
В Швеции грибы очень долго пользовались дурной репутацией. В народе им давали самые неприглядные названия: жабья шляпа, ведьмин пук, коровий корм или голова гадюки. Взять такое в рот не придет в голову ни одному здравомыслящему человеку.
В XVIII веке грибами заинтересовался шведский ботаник Карл Линней. В своих работах он сухо констатировал: природа грибов обманчива, никакие другие представители растительного мира не представляют такой большой опасности, а потому лишь несколько видов грибов можно подробно изучить и систематизировать, не переживая за свою жизнь. Надо сказать, «изучение» вреда грибов было поистине нелегким предприятием, ведь ядовитость проверяли на себе, съедая тот или иной гриб и записывая появившиеся симптомы.
И все же Линней считал грибы штукой полезной. Например, размельченными мухоморами можно было обмазать стены и кровати – это прекрасное средство от клопов. Трутовиком настоящим разводили огонь, а березовый использовали в качестве пробки.
Один из немногих грибов, получивших одобрение Линнея, – рыжик еловый. Его ученый считал вкуснейшим из всех. Рыжики упоминаются и в популярнейшей поваренной книге того времени – «Помощь в ведении хозяйства для юных дев» (1755 г.). В ней были представлены рецепты блюд из рыжиков, шампиньонов и сморчков.
Правда, ни известность книги, ни слова Линнея не сподвигли шведов употреблять грибы в пищу. О грибах ходили легенды. Так, например, считалось, что козляки, съеденные коровой, портили ее молоко: оно пенилось, словно заколдованное. «Дым» дедушкиного табака якобы ослеплял людей.
Во время Русско-шведской войны (1808–1809 гг.) шведы увидели, как русские военнопленные собирают грибы, и списали это, конечно, на эдакие «неестественные наклонности», вызывавшие исключительно удивление и неприязнь.
Взгляд на грибы стал меняться только на рубеже XVIII–XIX веков, и произошло это во многом благодаря новому королю Швеции Карлу XIV Юхану – первому представителю нынешней королевской династии Бернадоттов. Монарх был наполеоновским маршалом, которого усыновил бездетный шведский правитель.
Во Франции к тому моменту грибы ели уже лет сто. Да не просто ели – они были неотъемлемой частью изысканной французской кухни. А самым любимым лакомством Карла Юхана был белый гриб. Когда спустя годы шведы все же оценили по достоинству этот вкус, его окрестили грибом Карла Юхана (karljohanssvamp – «карл-ю́ханс-свамп»). Так его нередко называют и в наши дни.
В середине XIX века в Швеции началась интенсивная грибная пропаганда. Причиной тому послужили неурожайные годы. Однако даже спустя столетие крестьянство зачастую предпочитало питаться травой, листьями, корой и землей – все, лишь бы не притрагиваться к грибам. Для борьбы со столь вопиющим невежеством в стране появились общества любителей грибов, начали издаваться сборники, проводиться лекции.
В одном из церковных приходов книгу о грибах написал сам пастор, однако его паства отнеслась к этой инициативе скептически. Тогда он пошел на хитрость: заказал для книг черную кожаную обложку с золотым тиснением, чтобы те визуально напоминали псалтыри и Библию.
Во время Второй мировой войны микологи красочно расписывали все варианты приготовления грибов: их предлагалось сушить, солить, мариновать, тушить, варить, жарить. Их можно было перемалывать в муку или использовать как суррогат кофе.
Удалось ли в итоге пробудить у шведов интерес к грибам? И да, и нет. Народ отлично выучил несколько видов: шампиньоны, белые и лисички (в том числе трубчатые). Первые в основном покупают в магазинах, вторые высоко ценятся, но собирать их шведы не торопятся. За третьими нередко отправляются в лес. Правда, это скорее очередной повод выбраться на природу, когда на улице уже похолодало и для прогулки требуется дополнительная мотивация.
Если с грибами (за исключением лисичек) у шведов не задалось, то ягоды – совсем другая история. Сбор ягод упоминается еще в древних сводах законов, где разрешалось собирать столько ягод, сколько возможно употребить на месте. Брать ягоды домой, не имея на то особого разрешения, не позволялось.
С тех давних пор ситуация изменилась. Сколько шведов ходит по ягоды в наши дни, статистика умалчивает, зато известно, что в 2024 году на сбор ягод в страну прибыло 69 000 сезонных работников. В среднем в год в Швеции собирается до 20 000 тонн ягод, из которых затем делают варенья с джемами.
Среди самых популярных для сбора ягод – черника и брусника. Собирать их проще всего, растут они везде, и для их сбора даже придумали специальный инструмент – bärplockare («бэр-пло́ккарэ», bär – ягода, plocka – собирать), дословно «ягодособиралка» (или «собиратель ягод» – как больше нравится), представляющая собой небольшие грабли, прикрепленные к контейнеру. Это «чудо техники» было запатентовано шведами еще в 1896 году. Все как любят шведы: сбор происходит быстро и эффективно. Сейчас существуют варианты как для взрослых, так и для детей. Первые крупнее и с острыми зубцами, вторые компактные и пластмассовые, чтобы не пораниться.
В садовых ягодах шведы не сильны: если малину с черешней еще можно найти в магазинах и на рынках, то крыжовник, черноплодную рябину, облепиху и смородину местные нередко обходят стороной. Последнюю в «сыром» виде практически не употребляют: кусты смородины выращивают скорее для эстетического удовольствия и на радость птицам. В редких случаях из смородины делают джем.
В наш век превозношения всего экологичного популярность приобретают фермерские продукты, которые продают магазины при фермах – gårdsbutiker («годш-бюти́кь»). Нередко это крошечные придорожные будочки, в которых оставляют продукты с ценами и толстую книгу, в которую покупатель честно записывает сколько чего взял. Тут же стоит баночка для наличных или данные для перевода денег. Все основано на доверии, хотя все чаще в таких вот «киосках» можно заметить камеры.
Для тех, кто не ленится, многие шведские фермы предлагают возможность самостоятельного сбора – självplock («хуэ́льв-плоккь»). Вы приезжаете на ферму со своей тарой (хотя можно приобрести ведерки или контейнеры на месте), ее взвешивают и выделяют вам грядки, с которых можно собирать, например, клубнику. Набрав нужное количество, вы снова идете к весам. Урожай взвешивают, вычитают первоначальный вес тары и берут оплату за собранное.
На такие фермы ездят в основном любители заготовок и консервирования, поскольку в подобных местах килограмм ягод будет стоить дешевле, чем в магазине. К тому же здесь обычно делают упор на экологичность. Кстати, собирать можно не только клубнику: фермы предлагают все – от укропа и картошки до цветов.
Консервируют шведы не слишком охотно: уж больно много времени и энергии отнимает этот процесс. Единственное, что, по мнению шведов, имеет смысл мариновать самостоятельно, – это огурцы. Местный сорт, пригодный для этих целей, продают всего около месяца, и это вестеросские огурцы (västeråsgurka – «вестэро́с-гю́рька»). Их начали выращивать в XVIII веке в шведском Вестеросе (к знаменитой вселенной из «Игры престолов» он не имеет никакого отношения). Вскоре они стали настолько популярны, что их уже продавали в Стокгольме и других городах Швеции, а для лучшей сохранности огурцы решили консервировать. Правда, многим они кажутся чрезвычайно сладкими, что неудивительно: на сто миллилитров воды идет пол чайной ложки соли и две столовые ложки сахара! Все мои русскоязычные знакомые удивляются этому вкусу, и только я одна, похоже, не чувствую особой разницы между «сладкими» и «солеными» огурцами… Для меня они одинаково вкусные!