К ярмарке мы выехали рано, еще до того, как снег на дороге начал слепнуть под ногами лошадей. Небо было низким, белым, без единого просвета, и весь мир вокруг казался сделанным из одного только холода — плотного, молчаливого, терпеливого.

Я сидела в небольших санях рядом с Нивой, кутаясь в темный плащ. Напротив лежали списки, которые я составляла почти до полуночи: хозяйственное мыло, котлы поменьше для отваров, иглы, грубая ткань, соль, сушеный лук, запас дешевых мисок, ламповое масло, детские шерстяные носки, если удастся найти недорого, и все, что можно приспособить для лечебницы без лишней роскоши.

Рядом верхом ехал Кайр.

Он держался так, будто и мороз, и дорога, и сама необходимость сопровождать женщину на ярмарку были для него обычным делом, не стоящим внимания.

Наверное, так и было.

Но для меня эта дорога почему-то ощущалась иначе.

Не как поездка за покупками.

Как первый выезд не по чужой воле, а по своей.

— О чем думаете? — спросил Кайр, заметив, что я слишком долго смотрю на дорогу.

— О том, что никогда не покупала столько нужного и ни одной бесполезной вещи.

Он усмехнулся.

— Север быстро лечит от лишнего.

— Да. Больно, но лечит.

Нива, сидевшая рядом, сделала вид, что не слушает, но по тому, как она прикусила губу, я поняла: слушает каждое слово.

Ярмарочный поселок оказался меньше, чем я ожидала, но живее. Узкая улица между низкими домами была заставлена санями, повозками, бочками, лотками, клетями с птицей и грубыми деревянными столами. Из труб валил дым. Пахло копченым мясом, овечьей шерстью, замерзшей рыбой, кислым тестом, дровами и людьми. Настоящими людьми, которые не умели смотреть сквозь тебя так изысканно, как это делали в столице.

Здесь смотрели прямо.

С любопытством.

С недоверием.

С оценкой.

И мне это нравилось куда больше.

Первые минуты ушли на то, чтобы нас просто рассматривали.

Потом кто-то шепнул:

— Это она. Та самая из снежной лечебницы.

Другой голос добавил:

— Которая мальца из жара вытащила.

Третий, уже ближе:

— И драконьего раненого удержала.

Я сделала вид, что не слышу.

Но внутри что-то дрогнуло.

Странно было чувствовать, как твое имя идет впереди тебя не из-за титула мужа, а из-за того, что ты сама успела сделать.

— Не оборачивайтесь, — тихо сказал Кайр.

— А я и не собиралась.

— Правильно. Местные уважают людей, которым не нужно ловить каждый чужой взгляд.

— Это тоже северное правило?

— Это обычное правило для тех, кто хочет, чтобы его слушались.

Мы начали с самого простого.

У старого торговца тканями я выбрала грубое, но плотное полотно для перевязок и простыни для тяжело больных. Торговец сначала попытался назвать цену такую, будто я приехала не за хозяйством, а за приданым. Я посмотрела на него, потом молча ткнула пальцем в залом у края рулона и в едва заметную сырость на втором свертке.

— Это лежало в холоде.

Он засопел.

— И что?

— И то, что за такую цену вы это продадите только слепому.

Кайр рядом едва заметно кашлянул, явно пряча улыбку.

Торговец скривился, но уступил.

У женщины с сушеными овощами я взяла мешочек лука, две связки чеснока и высушенные травы для слабых желудков. У кузнеца — крюки, гвозди, две новые кочерги и крепкие дверные петли для кладовой. У мыловаров — все, что смогла унести Нива, ворча, что если я продолжу в том же духе, нам понадобятся не сани, а целый обоз.

— Замолчи и считай, — ответила я.

— Я и считаю. Вы тратите, как человек, который решил отстроить маленькое королевство.

— Нет. Только один упрямый дом.

Кайр, шагавший рядом, тихо заметил:

— Иногда это одно и то же.

Я ничего не сказала.

Потому что в этих словах было больше правды, чем он сам, может быть, понимал.

На ярмарке я впервые увидела, как местные начинают менять ко мне взгляд.

Сначала была осторожность: столичная, жена дракона, ненадолго, поди, приехала.

Потом — интерес.

Потом — уважение, когда стало ясно, что я знаю, что покупаю, торгуюсь не из каприза, а по делу, спрашиваю о том, что обычно женщины моего круга даже не замечали бы.

А потом случилось то, чего я не ожидала вовсе.

У лотка с сушеными ягодами ко мне подошла пожилая женщина в тяжелом темном платке и, не спрашивая разрешения, взяла меня за рукав.

— Это вы хозяйка лечебницы?

Я повернулась.

Лицо у нее было ветреное, темное от мороза, глаза светлые, цепкие.

— Да.

— Спасибо вам.

Я не сразу поняла.

— За что?

Она сглотнула.

— За внука. За Сойра. Моя дочь там сейчас с ним. Она вчера прислала мальчишку с вестью, что жар спал. Если б не вы…

Голос у нее дрогнул.

Я осторожно высвободила рукав и накрыла ее ладонь своей.

— Он сам очень старался остаться.

Она смотрела на меня так, будто я сказала что-то большее.

А потом вдруг полезла за пазуху и вынула маленький полотняный мешочек.

— Возьмите. Это северная мята. Хорошая. Я сама сушила.

— Не нужно.

— Нужно, — отрезала она. — Для лечебницы. И чтоб в доме вашем чище дышалось.

Отказать было бы грубо.

Я взяла мешочек.

— Спасибо.

Она кивнула и ушла, вытирая глаза концом платка.

Я стояла, держа в руке сушеную мяту, и чувствовала себя странно.

Смущенно.

Тепло.

И почему-то немного беспомощно перед такой простой благодарностью.

— Привыкайте, — тихо сказал Кайр.

— К чему?

— К тому, что вас уже начали считать своей.

Я посмотрела на него.

— Это быстро.

— Для севера — нет. Для человека, который приехал в метель и не сбежал наутро, — вполне.

С этими словами он ушел договариваться насчет двух мешков овса, а я еще несколько секунд стояла на месте.

Своей.

Вот уж чего я точно не ожидала услышать о себе в этом краю.

К полудню у нас набралось столько покупок, что Нива уже открыто страдала.

Я пожалела ее и отправила к саням разбирать свертки, а сама пошла вместе с Кайром к крайнему ряду, где торговали травами, мазями и всякой северной всячиной, о которой в столице знали разве что понаслышке.

Там меня ждал еще один подарок судьбы.

Или беда.

Сразу не поймешь.

За прилавком стоял седой, очень старый человек с длинными пальцами и глазами, похожими на сухой лед. Он молча посмотрел на меня, потом на Кайра и сказал:

— Так вот ты какая, хозяйка снежной лечебницы.

— А вы, как вижу, уже знаете обо мне больше, чем я о вас.

Он хмыкнул.

— Меня зовут Эльмар. Когда-то я собирал для той лечебницы травы, пока там еще был порядок.

— Тогда, может быть, вы знаете, чего сейчас там не хватает больше всего?

— Ума в людях наверху, — без паузы ответил он.

Кайр фыркнул в кулак.

А я не удержалась и улыбнулась.

— Это я, боюсь, у вас купить не смогу.

— А остальное, возможно, сможешь.

Старик вытащил из ящика несколько маленьких пакетиков, потом жестяную коробочку и связку темных корней.

— Это для жара, если не берет обычное. Это для слабых легких после долгого кашля. Это — если снова привезут кого-то с драконьей кровью и огонь пойдет в рану. Только тут нужен точный порядок, не путай.

Я слушала внимательно.

Потом повторила его слова почти дословно.

Он кивнул.

— Не пустая.

— Я очень стараюсь.

— Стараться мало, — буркнул он. — Но для начала годится.

Когда я уже потянулась за кошелем, старик неожиданно остановил меня.

— И еще, женщина.

— Да?

— Если к вам едет сам Арден, не вздумай встречать его как раньше.

У меня похолодела спина.

— А как раньше?

Он посмотрел на меня так, будто видел чуть дальше, чем остальные.

— Как женщина, которая ждет, что ее выберут.

Я молчала.

Даже Кайр рядом впервые не нашелся с чем вставить слово.

Старик спокойно сложил покупки в ткань и перевязал бечевкой.

— Поздние мужские прозрения — штука шумная, но не всегда полезная. Ты сначала дом свой удержи. Потом уже думай, кого в него впускать.

Я взяла сверток.

— Откуда вы…

— Я старый, а не слепой, — отрезал Эльмар.

Мы ушли от его лотка молча.

И только когда ярмарочный шум снова накрыл нас со всех сторон, Кайр негромко сказал:

— Он иногда говорит так, будто ему лично надоели чужие ошибки.

— Похоже, так и есть.

— Обидел?

Я покачала головой.

— Нет. Просто попал.

— В точку?

— Почти.

Кайр не стал развивать тему.

За это я была ему благодарна.

К обратной дороге небо потемнело раньше обычного. Мы успели выйти из поселка, когда начал сыпать мелкий колючий снег. Нива в санях быстро задремала, обняв узел с мылом так трепетно, будто это был сундук с драгоценностями. Я сидела напротив покупок и смотрела, как Кайр едет рядом, чуть пригнувшись к шее лошади.

— Вы спросили сегодня про Ардена, — сказал он вдруг, не глядя на меня.

— Разве?

— Глазами.

— И что же спросили мои глаза?

— Опасаетесь ли вы его приезда.

Я помолчала.

Лгать не хотелось.

Правду формулировать — тоже.

— Я не боюсь его как человека, — сказала наконец. — Я боюсь того, что он может снова сделать со мной одним своим присутствием.

Кайр повернул голову.

Смотрел недолго, но внимательно.

— Тогда не позволяйте.

Простой ответ.

Почти грубый в своей простоте.

И, наверное, единственно верный.

Я тихо выдохнула.

— Хотелось бы уметь так же легко.

— Легко не будет, — сказал он. — Но вы уже не та, что приехала сюда в первую ночь.

Я отвела взгляд к дороге.

Да.

Вот это я чувствовала все яснее.

Снежная лечебница понемногу начинала слушаться меня.

Не сразу.

Не без споров.

Не без усталости.

Но уже слушалась.

И вместе с домом менялась я сама.

Когда мы вернулись, двор встретил нас паром от конюшни, криком Веды из кухни и новостью, от которой у меня внутри все собралось в тугой узел.

Тисса вышла на крыльцо сама.

Лицо у нее было такое, с каким обычно не сообщают ничего пустякового.

— У нас гости, — сказала она.

Я спрыгнула с саней.

— Какие?

— Из столицы. Не те, что с припасами.

Сердце ударило глухо.

— Кто?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Младший брат лорда Ардена. Леон.

Вот уж кого я не ждала.

Ни сегодня.

Ни вообще.

Я медленно сняла перчатку.

Пальцы почему-то стали холоднее, чем на дороге.

— Где он?

— В кабинете. Сидит так, будто это его дом.

— Понятно.

Кайр спешился рядом.

— Нужен я?

Я чуть повернула голову.

На мгновение мне захотелось сказать “да”.

Очень.

Но это было бы слабостью.

И я это знала.

— Нет, — ответила я. — Пока нет.

Он кивнул.

Только слишком внимательно посмотрел на меня перед тем, как отвести лошадь.

Я поднялась по ступеням, чувствуя под плащом жесткую тяжесть ключей и в кармане — письмо Рейнара, которое почему-то не оставила в санях.

Леон Арден ждал меня в кабинете у окна.

Высокий, светловолосый, красивый той легкой, беспечной красотой, которая так часто сходит с рук младшим сыновьям и братьям в больших родах. На нем был дорогой дорожный плащ, перчатки лежали на столе рядом с бокалом воды, а в глазах — живое, почти насмешливое любопытство.

Он повернулся ко мне и улыбнулся.

Слишком легко.

Слишком свободно.

— Элина, — сказал он. — А ты и правда здесь хозяйка.

Я закрыла за собой дверь.

— Добрый вечер, Леон.

— Разве добрый? Я ехал почти без остановок и едва не убился на последнем спуске.

— Тогда вечер хотя бы честный.

Он тихо рассмеялся.

И сразу стал похож на того Леона, которого я помнила по столице — младшего брата Рейнара, человека, который всегда держался чуть в стороне от семейных игр, но никогда не вмешивался настолько, чтобы это могло что-то изменить.

Я прошла к столу и не предложила ему сесть.

Он это заметил.

Конечно.

— Я здесь не ради учтивости, — сказал он, переставая улыбаться. — Рейнар выехал следом за мной. Будет здесь очень скоро.

Вот теперь воздух в кабинете стал другим.

Тяжелее.

Тише.

Словно дом, который весь день слушался меня, тоже замер, ожидая, что я сделаю с этой новостью.

— Понимаю, — ответила я.

Леон прищурился.

— И это все?

Я выдержала его взгляд.

— А что именно ты ожидал услышать?

Он медленно провел пальцем по краю стола.

— Не знаю. Может быть, что ты удивлена. Или взволнована. Или хотя бы злишься.

— Я слишком устала, чтобы показывать это брату моего мужа.

Он хмыкнул.

— Значит, злишься.

— Значит, у меня много дел.

Леон посмотрел на меня уже иначе.

Внимательнее.

Глубже.

Будто только теперь начал понимать, что в этой снежной лечебнице его ждет не та женщина, которую он когда-то видел за длинным столом в доме Арденов.

— Он волнуется, — сказал он вдруг.

Я не ответила.

Потому что такие слова, сказанные слишком поздно, обычно звучат как насмешка.

Леон заметил это и тихо добавил:

— Знаю. Не вовремя.

— Более чем.

Он опустил глаза на бумаги у меня на столе, на ключи, на тетрадь бывшей смотрительницы, на ярмарочные списки, на следы мела на моем рукаве, на каплю засохшей крови у манжеты, которую я не заметила после перевязки Дарека.

И впервые в его лице мелькнуло нечто похожее на неловкость.

— Кажется, я опоздал не один, — сказал он.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

А когда поняла, отвечать уже не захотела.

За окном поднялся ветер.

Где-то в коридоре громко позвали Марту.

А я стояла посреди своего кабинета и вдруг очень ясно чувствовала одно:

дом уже начал слушаться меня.

Но сейчас в его стены входило прошлое.

И вопрос был не в том, готова ли я увидеть Рейнара.

Вопрос был в другом — готов ли он увидеть меня такой.