Рейнар все-таки вышел.

Не сразу.

На одну тяжёлую, тянущуюся секунду мне показалось, что он останется — просто потому, что привык оставаться там, где считает себя вправе быть. Но потом дверь за его спиной тихо закрылась, и я успела подумать только одно: хоть чему-то он, видно, все же начал учиться.

Дарек бился еще с четверть часа.

Не так, как в первый раз. Сейчас это был уже не широкий слепой срыв, а злая, рвущаяся изнутри боль, когда тело будто не знает, кого ненавидит больше — рану, жар или тех, кто не дает ему провалиться в беспамятство.

— Держи плечо, — бросила я Кайру.

— Держу.

— Не лей столько, Марта! Не пол моем!

— Простите…

— Не извиняйся, делай.

Тисса подала новый ремень. Мы затянули его туже прежнего. Я сняла промокшую перевязку, быстро проверила рану и стиснула зубы.

— Что? — сразу спросил Кайр.

— Лучше, чем могло быть. Хуже, чем хотелось бы.

Края воспаления все еще были опасными, но гниль глубже не ушла. Значит, жар рванул не из-за нового ухудшения, а потому что его истощенное тело снова не выдержало боли.

Это можно было пережить.

Если ночь не добьет.

— Дарек, — сказала я, наклоняясь ближе. — Слышишь меня? Если еще раз вздумаешь рвать ремни, я прикажу Тиссе кормить тебя только жидкой овсянкой до весны.

Он хрипло выдохнул.

Кайр, несмотря на весь жар момента, коротко хмыкнул.

— Жестоко.

— Зато может испугаться.

Дарек разлепил веки. В мутном, злым блеском полном взгляде на миг мелькнуло что-то человеческое.

— Ведьма, — прохрипел он.

— Отлично. Раз споришь — жить будешь.

После этого стало легче.

Не сразу, не чудом, а той тяжелой, выстраданной мерой, которую в лечебнице уже начинали считать почти подарком. Жар все еще держал Дарека крепко, но без драконьих всплесков. Дыхание выровнялось. Плечи перестали рваться из ремней. К полуночи он уснул уже обычным горячечным сном, а не тем страшным провалом, после которого люди иногда не возвращаются.

Я выпрямилась так медленно, будто позвоночник кто-то всю ночь стягивал железом.

— Фрида здесь до рассвета, — сказала я. — Если снова начнет метаться — за мной и за Кайром сразу.

— Поняла, хозяйка, — кивнула Тисса.

Я сняла перчатки и бросила их на край стола. Пальцы дрожали.

Не сильно.

Но уже без возможности притвориться, что это от холода.

Кайр заметил, конечно.

— Выйдем.

— Сначала руки.

— Сначала воздух. А то сейчас сама свалишься.

Он был прав.

Это раздражало.

Мы вышли в коридор. Здесь было прохладнее и темнее. Лампа у стены догорала, на лестнице кто-то оставил ведро, из дальнего крыла донесся кашель и снова стих. Лечебница жила своей ночной, больничной жизнью — без пафоса, без красивых пауз, без права на долгие личные драмы.

Я дошла до окна в конце коридора и только там позволила себе опереться ладонью о подоконник.

Стекло было ледяным.

Это помогло.

— Ты побледнела, — сказал Кайр.

— А ты выглядишь так, будто тебя протащили за санями полдороги.

— Значит, оба прекрасны.

Я все-таки усмехнулась.

Совсем чуть-чуть.

Потом выпрямилась.

— Он ушел?

Кайр понял без уточнений.

— Нет. Ждет в кабинете.

Я закрыла глаза на миг.

Вот, значит, как.

Не гордо удалился.

Не хлопнул дверью.

Не потребовал объяснений.

Остался.

— Зачем?

— Думаю, потому что ты велела не мешаться, а не уезжать.

Я посмотрела на него.

— Это шутка?

— Почти.

Он помолчал и добавил уже серьезнее:

— Он был не зол. Скорее… поставлен на место.

— Ему полезно.

— Согласен.

Мы замолчали оба.

Сквозь стекло виднелся двор, занесенный снегом, темный навес, сугроб у кухни, тусклый огонь у конюшни. И вдруг меня пронзила очень ясная мысль: еще неделю назад я бы умерла от одного сознания, что заставила Рейнара ждать.

Теперь же главной моей заботой был ремень у койки Дарека.

Вот она, цена северного воздуха.

Меняет кровь быстрее, чем молитвы.

— Иди спать, — сказал Кайр.

— Не могу.

— Тогда хотя бы умыться.

— А ты?

— Я проверю караул у двора и зайду к Дареку еще раз.

Я кивнула.

Он уже повернулся уходить, но остановился.

— Элина.

— Что?

— Ты хорошо держалась.

В другой день я, может быть, отмахнулась бы. Или ответила колкостью. Но сейчас сил на это не осталось.

— Спасибо.

Он ушел.

А я пошла в умывальную, смывать кровь, жар и эту длинную, тяжелую ночь с рук. Вода в тазу была почти горячей. Пар поднимался к лицу, и я долго смотрела, как красные разводы уходят с кожи, становятся светлее, растворяются. Иногда мне казалось, что вся моя прежняя жизнь должна была смыться так же просто — пару раз провести ладонью, и нет ни унижений, ни столичного холода, ни долгого брака, в котором ты исчезаешь день за днем.

Но с прошлым так не бывает.

Оно уходит медленнее.

Зато, кажется, уходит.

Когда я вошла в кабинет, Рейнар и правда был там.

Он снял плащ. Темный камзол подчеркивал широкие плечи, волосы чуть подсохли, но на сапогах еще таял снег. На столе перед ним лежали открытые книги учета, мои списки и та самая тетрадь бывшей смотрительницы. Он ничего не трогал лишнего. Просто читал.

Я остановилась в дверях.

— Вы слишком уверенно распоряжаетесь чужими бумагами, милорд.

Он поднял голову.

И на этот раз в его взгляде не было ни гнева, ни привычной холодной стены.

Только усталость.

И что-то тяжелое, почти мрачное.

— Это уже не чужие бумаги, если они проходят через мою печать, — ответил он.

— Ошибаетесь. Через вашу печать — да. Но собирала их я.

Я подошла к столу и села.

Не напротив.

Чуть сбоку.

Чтобы видеть бумаги, а не только его лицо.

Так было проще.

Рейнар на мгновение задержал взгляд на моих руках.

Наверное, заметил, что кожа на пальцах покраснела от горячей воды и лекарств.

— Дарек?

— Пока жив.

— Срыв?

— Частичный. Не благодаря вам остановили.

Он принял удар молча.

Раньше это молчание меня бы взбесило.

Сейчас я уже начинала различать оттенки.

Это было не прежнее безразличие.

Это было принятие.

Тяжелое.

Позднее.

Но настоящее.

— Что ты нашла? — спросил он.

Я взяла тетрадь смотрительницы и положила между нами.

— Не я. Она.

Рейнар открыл первые страницы.

Читал долго, не перелистывая слишком быстро. Лицо за это время почти не менялось, но я видела, как постепенно жестче становится рот, как сереют глаза, как в какой-то момент пальцы чуть сильнее сжали край листа.

— Это копии? — спросил он.

— Нет. Ее личные записи.

— Ты уверена, что ей можно верить?

— Да.

— Почему?

Я посмотрела на него спокойно.

— Потому что мертвым женщинам нет смысла врать, если они и так уже проиграли все, кроме правды.

Он поднял глаза.

Видимо, мой тон снова его задел.

Но теперь он хотя бы понимал, откуда эта жесткость.

— Хорошо, — сказал он. — Что еще?

Я молча подвинула к нему письмо с фальшивыми подписями, потом сводку Освина, потом список поставщиков, который привез Леон.

Рейнар просмотрел одно, второе, третье.

Тишина в кабинете становилась тяжелее с каждым листом.

Наконец он отложил бумаги.

— Это не случайность.

— Поздравляю, милорд. Мы пришли к одному выводу.

— Не язви.

— А вы не удивляйтесь, что я больше не стараюсь быть удобной.

Он коротко выдохнул.

Не резко.

Скорее так, будто удержал в себе первый ответ и выбрал другой.

— Кто знает обо всем этом, кроме тебя?

— Я, Тисса, Кайр, Освин. Отчасти Леон. И еще несколько человек, которые знают кусками, но не целиком.

— Мирена?

Я покачала головой.

— Нет.

— Хорошо.

Слово прозвучало слишком быстро.

Я сразу это отметила.

— Вы ее подозреваете?

Он не ответил сразу.

Значит, да.

Или хотя бы допускает.

Интересно.

Очень.

— Я подозреваю всех, кто имел доступ к распределению через дом и округ, — сказал он наконец. — В том числе тех, кого раньше не считал способными на подобное.

— Значит, список длинный.

— Да.

Я медленно кивнула.

— И что вы собираетесь делать?

Он посмотрел на меня так, будто именно этого вопроса и ждал.

— Проверить склады по цепочке. Остановить все внешние выплаты до сверки. Снять людей, через которых шли основные поставки. И держать документы здесь, пока не разберемся.

— Здесь — это у меня.

— Да.

Коротко.

Прямо.

Без попытки мягко отодвинуть меня в сторону.

Я заметила это и, как ни странно, почувствовала не облегчение, а новую осторожность.

Потому что уважение, пришедшее слишком поздно, тоже вещь коварная. От него легко размякнуть.

— А еще? — спросила я.

— А еще выяснить, кто следит за лечебницей.

Вот теперь я вскинула глаза.

— Откуда вы знаете?

— Леон рассказал про записку. Он видел, как ты убрала ее в карман, когда спустилась после ярмарки.

Я стиснула зубы.

Прекрасно.

Еще один Арден с наблюдательностью не ко времени.

— Значит, вы уже и это обсудили.

— Да.

— Быстро работаете.

— Я больше не могу позволить себе медлить.

Слова прозвучали глухо.

И на этот раз я услышала в них не приказ, а что-то иное.

Вину.

Не мягкую, не красивую.

Ту, что стоит в человеке костью и не дает дышать ровно.

Я опустила взгляд на стол.

Потому что смотреть на него в эту секунду было опасно.

Можно было случайно вспомнить ту себя, которая слишком долго ждала именно такой тяжести в его голосе.

Нельзя.

— Записку видел не только Леон, — сказала я. — Еще Марта. Но она не читала.

— Мне нужен сам лист.

Я достала его из внутреннего кармана платья и положила на стол.

Рейнар прочитал.

Глаза потемнели.

— Печать ты не оставляла без присмотра?

— Нет.

— Книги?

— Тоже нет.

— Одна в комнате, одна здесь?

Я коротко усмехнулась.

— Как быстро вы начали думать правильно.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты думаешь, я не замечаю, что заслужил все это?

— Заслужили что?

— Твой тон. Твое недоверие. Твою необходимость держать все так, будто любой человек рядом может что-то отнять.

В кабинете стало очень тихо.

Я не ожидала такой прямоты.

Не от него.

Не сейчас.

— Да, — сказала я после паузы. — Заслужили.

Он кивнул.

Без спора.

Без защиты.

И это снова было хуже всего.

Потому что рядом с упрямым, холодным Рейнаром держаться было легче. С ним я хотя бы понимала правила.

А вот с мужчиной, который приехал ночью в снег, молча принял удар, не полез в палату после моего отказа и теперь сидел напротив, не отрицая собственной вины, — с ним было гораздо труднее.

Я встала первой.

Слишком резко.

Почти так, будто если останусь сидеть еще минуту, то скажу лишнее.

— Мне нужно проверить Дарека до рассвета и посмотреть новые списки по кухне. Если вы хотите работать по делу — оставайтесь. Но книги из этой комнаты не выносить.

Рейнар тоже поднялся.

— Элина.

Я замерла.

Не обернулась.

— Что?

— Я не за тем приехал, чтобы снова отодвинуть тебя в сторону.

Я прикрыла глаза.

Вот оно.

Опять слишком поздно.

Опять тем голосом, от которого раньше у меня внутри все сжималось в надежду.

— Хорошо, — сказала я ровно. — Тогда не делайте этого.

И вышла.

Коридор встретил меня прохладой.

Я прошла несколько шагов, прежде чем поняла, что пальцы на связке ключей сжались до боли.

Лечебница тихо дышала вокруг — кашель, шорохи, слабый свет из-под дверей, запах печей и лекарств. Мой дом. Мой настоящий, упрямый, тяжёлый дом.

И только здесь, посреди этой честной северной ночи, я смогла наконец признаться себе в главном:

страшнее всего было не то, что Рейнар поздно увидел мою боль.

Страшнее было то, что он, похоже, начал видеть меня.

А это всегда опаснее.

Потому что женщина, которая долго жила без любви, умеет выживать.

Но женщина, которую начинают любить слишком поздно, рискует снова потерять голову.

Я остановилась у окна в коридоре.

Во дворе, у навеса, мелькнула высокая фигура.

Кайр.

Он, видно, только что закончил обход и теперь стоял в снегу, разговаривая с одним из людей у ворот.

На миг он поднял голову, будто почувствовал мой взгляд.

Наши глаза встретились через мутное стекло.

И именно в эту секунду мне стало особенно ясно:

вокруг снежной лечебницы затягивается не только хозяйственная петля.

Здесь уже переплетается куда больше.

Правда.

Вина.

Запоздалое прозрение.

Чужое уважение.

Мужская ревность, которую я пока еще не видела, но почти слышала в воздухе.

И дом, который с каждым днем все сильнее выбирал меня своей хозяйкой.

Из кабинета за моей спиной тихо открылась дверь.

Я не обернулась.

Но знала — это Рейнар.

Он вышел не затем, чтобы позвать меня обратно.

Он тоже смотрел во двор.

Туда, где в снегу стоял Кайр Норден.

И в этой тишине я вдруг очень ясно поняла:

следы чужой игры ведут не только в учетные книги.

Они уже зацепили куда больше, чем склады, дрова и поддельные подписи.

И если я ошибусь хоть в одном движении, эта зима заберет с меня не только силы.