Солсбери и Уорик тоже уходят, и наконец Йорк остается на сцене один.

Шекспир по-прежнему остается противником Йорка, что характерно для его времени, и заставляет Йорка размышлять над его попранным правом на престол. Оставшись наедине с собой, Йорк осуждает временщиков, отказавшихся от двух провинций:

Что их винить? Не все ли им равно?

Они дарят ведь не свое – чужое.

Раздосадованный тем, что другие распоряжаются его собственностью, Йорк говорит:

Три королевства: Англия моя,

Ирландия и Франция – как будто

Так тесно с плотью связаны моей,

Как роковая головня Алфеи

Срослась когда-то с сердцем Мелеагра.

Йорк имеет в виду Мелеагра Калидонского, жизнь которого зависела от сохранности полена, спрятанного у его матери Алтеи (Алфеи – см. в гл. 8: «Сон Алтеи!»). Ричард чувствует, что потеря королевства убьет его также, как сгоревшая головня убила Мелеагра.

Поэтому Йорк решает бороться за корону, дождавшись подходящего момента и обзаведясь союзниками. Он говорит:

Ланкастер не похитит прав моих,

Не сдержит скипетр детскою рукою…

Здесь Ланкастер – это король Генрих. Йорк мысленно лишает Генриха королевского титула и оставляет ему лишь титул, который тот унаследовал от своего прадеда Джона Гонта, герцога Ланкастера.

В конце монолога Йорк приходит к выводу, что его час пробил:

Лишу венца того, кто безрассудно

Правленьем книжным губит остров чудный.

Следует повторить: история не сохранила свидетельств того, что Йорк питал далекоидущие планы в начале своей карьеры. Судя по поведению Йорка во Франции до перемирия, которым начинается пьеса, а после перемирия по его поведению в Ирландии, он был искренне предан короне.