— Мы пойдём пешком? — спросила она, когда они вышли из подъезда и огляделась.

Тут он пожалел, что не взял шикарный квадроцикл Ахмеда, а взял только страшную башку бандита.

— Да, пешком полезнее.

Он повернулся и пошёл.

— Стойте, — окликнула она его, — банк на площади, в той стороне.

— А дом банкира в той, — настоял он и пошёл дальше.

Когда она догнала его, он пояснил:

— На банке объявление, что до отхода каравана банк работать не будет.

Альбина кивнула. Он бы мог взять у неё рюкзак, но она не просила, пусть тогда сама тащит.

Они остановились у дома, где жила Людмила, Горохов нашёл кнопку с нужной фамилией и нажал на неё. Жал настойчиво и долго, уже думал, что не откроют, но тут из динамика над кнопками донесся вальяжный и нагловатый голос:

— Ну, кто там?

— Банкир Брин, меня зовут Горохов, я уполномоченный Чрезвычайной Комиссией. Мой мандат номер сто шестьдесят, откройте дверь.

— Что? Кто это там, а? — в голосе стало меньше вальяжности, и появилась тревога.

— Повторяю, меня зовут Горохов, я уполномоченный Чрезвычайной Комиссией. Мой мандат номер сто шестьдесят. Банкир Брин, откройте дверь немедленно.

— А в чём дело? — и намёка на вальяжность не осталось. — Я просто не понимаю…

— Мне нужно забрать деньги с депозита, а банк закрыт, откройте дверь, Брин, — строго и холодно продолжил геодезист.

— Ну… да, да, конечно…

Электрозамок щёлкнул, дверь чуть приоткрылась.

У этой бабы стальные нервы. С таким нервами она могла сама стать уполномоченной. Людмила стоит в прихожей, чуть облокотившись на стену. На ней только маленькая белая маечка в обтяжку и малюсенькие белые трусики. Её одежда не оставляет никакого простора для воображения. Всё, как говорится, на виду, но она не собирается бежать одеваться. Стоит, не шевелясь, с холодным взглядом и ничего не выражающим лицом. Взглянула на голову Ахмеда и бровью не повела. Такое впечатление, что к ней домой через день приходят люди, которые тащат отрубленные головы за длинные бороды. Хладнокровная. Да, сравнивать её с Альбиной нельзя, они совсем разные, но надо признаться, что Людмила женщина более эффектная, она выше, грудь у Людмилы идеальной формы, бёдра хороши, а ноги… Таких длинных и стройных ног Горохов не видел за всю свою жизнь. Ну, разве что, в дорогих стриптизах, на севере некоторые барышни могли составить ей конкуренцию насчёт ног. Но и то не все, не все…

А Брин другой, совсем другой. Чернявый, хитрый, в очках. Глазки юркие за очками, стреляют, смотрит то на Горохова, то на голову, на Горохова — на голову. Он, конечно, узнал голову, ему очень интересно узнать, как так всё вышло, но он умный и осторожный, конечно, он не будет спрашивать. Горохов уверен, что банкир захочет торговаться. Это невысокий и упитанный мужичок лет тридцати семи в майке и шортах не по росту, у него пистолет в кобуре под мышкой.

«Он что, по дому с ним ходит?»

— Очень рад познакомиться с настоящим уполномоченным, — Брин улыбается, но по его улыбке не скажешь, что он очень рад. — Проходите, друзья, хотите выпить?

— Нам некогда, — резко обрывает геодезист.

Горохову на него плевать. Главное, что бы этот мерзавец за оружие не хватался. Он говорит Людмиле:

— Альбине нужно срочно уехать, она хочет снять свои деньги.

— Снять деньги? — Спрашивает Брин и уже говорит Людмиле: — Дорогая, ты не помнишь, сколько на счету у Альбины?

— Девятьсот шесть рублей, — сразу отвечает его жена.

— Девятьсот? — Удивляется Альбина. — Мне казалось, что там больше.

— Девятьсот шесть рублей с копейками, и это по срочному вкладу, — сказала Людмила как отрезала.

Горохову немного неловко, перед ним стоит женщина в нижнем белье и даже не собирается одеваться. Она что, так весь разговор будет стоять? И муж ей ничего не говорит.

«Интересные у них отношения».

Альбина тоже, кажется, чувствует неловкость, справа от неё грязный Горохов с головой мертвяка, слева почти голая Людмила, как это всё… Она вздыхает.

— Нам нужны эти деньги сейчас, — говорит геодезист.

— Сейчас? — Брин пытается изобразить улыбку, но у него выходит жалостливая гримаса.

— Нет, дорогуша, — говорит Людмила, смотря на геодезиста.

«Дорогуша? Это она мне?»

— У нас сейчас денег, даже пары сотен не наберётся, — продолжает Людмила. — С караваном пришли торговцы, мы сделали большие вложения. В течение недели, я думаю, мы сможем закрыть Альбине счёт.

Она говорит таким тоном, что после её слов уже не хочется развивать эту тему дальше. Но Горохов продолжает:

— Нет, у неё нет времени ждать.

— А у нас нет денег, дорогуша…

У неё на лице полуулыбка, наглая такая, и глаза эти её зелёные тоже такие наглые.

«Опять это слово! Это она точно мне!»

— У нас на балансе только операционный минимум, сто восемьдесят девять рублей, мы его отдать не можем, — твёрдо говорит Людмила.

«Это тебе за дорогушу, пусть муженёк знает».

И Горохов сразу предлагает Людмиле, прямо при банкире:

— Отдайте цветнину Альбине, а её деньги заберёте себе.

— Люда, я не понимаю, о чем говорит господин уполномоченный? Какая цветнина, о чём он? — чуть растеряно спрашивает Брин, глядя на свою жену.

— Ладно, — чуть подумав, ответила красавица, она даже не удостоила мужа взглядом. — Как скажешь, дорогуша.

«Она что взбесить меня хочет, зачем она фамильярничает?»

— Я не понимаю, — продолжает Брин, он уже заметно нервничает, — какая цветнина, Люда? Вы что, знакомы с уполномоченным?

Она смотрит на него устало:

— Брин, не устраивай истерик. Я тебе потом всё объясню.

— Мне говорили, что ты во время моего отсутствия встречалась с каким-то мужчиной, — пищит муж.

— Вам не о чем волноваться, у нас были исключительно деловые контакты, — говорит Горохов спокойно.

— У моей жены были деловые контакты с государственным наёмным убийцей, и мне не о чем волноваться? — невесело улыбается банкир. — Серьёзно? Не о чем?

— Уполномоченные Чрезвычайной комиссии — это не наёмные убийцы, — замечает холодно геодезист. — Мы просто исполняем приговоры Комиссии. Мы государственные чиновники.

— Тебе понятно? — смеётся Людмила. — Они просто государственные чиновники. А ты, дорогуша, сообщил об этом Ахмеду, когда отрезал ему голову?

— Я зачитал ему номер приговора, — сообщил Горохов.

— Да уж, лучше вы были любовниками, — говорит банкир, и на лице его отчётливое предвидение большой беды. — О чём вы говорили, Люда? О чём ты могла говорить с таким человеком?

— Успокойся, Брин, уж с какими ты ублюдками общаешься, так лучше никому не знать, — резко говорит Людмила и морщится. И тут же добавляет уже Горохову: — Ладно, отдам ей цветнину, а её деньги заберу себе.

— Люда! — Восклицает банкир.

Но она его не слушает, она берёт с вешалки пыльник, накидывает его прямо на бельё:

— Пойдёмте.

И открывает дверь, но Горохов не уходит, он поворачивается к банкиру:

— Банкир Брин, у меня есть мнение, что вы в своём банке проводите мошеннически действия с чеками, об этом я сообщу в своём рапорте.

— Кто вам это сказал? — Брин указывает пальцем на жену. — Это она вам сказала эту глупость? Я ничего не проводил…

— А ещё, по моим данным вы являетесь соучастником убийства и ограбления старателей, — перебил его Горохов. — Об этом я тоже укажу в своём рапорте.

— Что? — банкир растерянно смотрит на Горохова, потом на жену. — Люда, Люда скажи ему.

— Что мне ему сказать? — резко спрашивает его жена. Она стоит уже у двери и, кажется, ненавидит своего мужа.

— Ну, ты же его знаешь, сделай что-нибудь, — лепечет банкир.

— Что? Что сделать? — почти кричит на него Людмила. — Денег ему предложить или себя?! Ты, Брин, совсем тупой? Ты не знаешь, что уполномоченные неподкупны?

Она распахивает дверь:

— Пойдёмте уже.

Горохов и Альбина выходят на лестницу, а Людмила с шумом захлопывает дверь и начинает спускаться.

Она даже не застёгивает пыльник, запахнула его и идёт вниз, наверное, идти недалеко. Так и есть, Людмила останавливается под лестницей, у двери в подвал дома:

— Стойте тут.

И через минуту выходит из подвала с той самой сумкой, которую Горохов ей передавал, она тащит её с трудом и небрежно бросает на пол.

— Вот, ваша цветнина, — Людмила присаживается на корточки, достаёт из сумки моток оловянной проволоки, прячет в карман, — это моё, тут и так больше, чем на тысячу, так ты мне говорил?

Горохов заглядывает в сумку, да, там лежат свинцовые решётки и жгуты алюминиевого кабеля — большое богатство. Он берёт сумку и, не говоря ни слова Людмиле, идёт к двери, чтобы покинуть дом.

— Эй, уполномоченный, — окликнула его жена банкира, захлопывая дверь в подвал. — А что будет с Брином? Вы его тоже прикончите?

— Не обольщайтесь раньше времени, его судьбу решит трибунал, — сухо ответил Горохов.

— А ко мне у тебя претензии есть? Нет? Я ведь тебе помогала, — не отстаёт Людмила.

— Будем считать, что нет.

— Ну, тогда держи. — Она протягивает ему пластиковую коробочку.

У Горохова сразу, сразу улучшилось настроение, как только он увидал эту коробку в руке белокурой красавицы. Это была стандартная коробка на двадцать пять патронов для его любимого револьвера.

— Патроны? — он даже не решился её сразу взять. — Откуда у вас они?

— Для тебя искала… Коля оружейник говорил, что ты ищешь такие. Вот, нашла.

Геодезист теперь схватил коробочку, разорвал плёнку, раскрыл коробку. Да, стандартная упаковка, настоящие, заводские патроны. Они никогда не дают осечек, пули утоплены в гильзы, но при этом откалиброваны для точности.

— Вот за это спасибо, — говорил он, снаряжая револьвер. — За это спасибо.

Смешно, конечно, это звучало, но он говорил искренне. Просто, когда его револьвер был заряжен, он чувствовал себя лучше, увереннее. Но Горохов никогда бы не стал уполномоченным, если бы верил во всё так легко. Он взглянул на Людмилу:

— На всякий случай, хочу вам сообщить, что эти патроны никогда не дают осечек, и если вдруг…

— Успокойся, дорогуша, это патроны спёр со склада компании твой дружок Бабкин, — говорит она. — Если только он их мог испортить…

«Ладно, поверю».

Он молчит, прокручивает барабан револьвера. Это пощёлкивание ему очень нравится. Кажется, он невольно улыбнулся. Кошачьи глаза банкирши это заметили. Людмила смотрит на Альбину и говорит, удивлённо поднимая брови:

— Мужчинам иногда так мало надо для счастья.

Альбина ей не отвечает, тогда Людмила продолжает:

— Слушай, уполномоченный, — она подходит к нему совсем близко, её пыльник расстёгнут, — ты ведь приехал сюда за Ахмедом, так чего ты интересовался ботами, «санаторием» и всем таким?

— А вот это вас не касается, — сухо говорит геодезист и прячет револьвер в кобуру.

Альбина открывает дверь, и они с ней выходят на солнце, а Людмила остается в прохладе дома. Она смотрит им вслед.

— Отвратительная баба, — говорит Альбина, — всегда терпеть её не могла.

Она косится на Горохова, ожидая, что он с ней согласится, но Горохов молчал. Ему Людмила не кажется отвратительной. Никогда не казалась. Может, противная, злая и опасная, но никак не отвратительная. С такими-то ногами. Дальше они идут молча.

А на площади пыль такая, что не продохнуть, там уже собрались десятки машин, это по большей части торговцы, что приехали с караваном.

Горохов находит грузовик поновее, у грузовика два человека. Один осматривает колесо, второй просто стоит рядом.

— Кто хозяин машины?

— А что нужно? — Почти грубо откликается один из мужиков.

— Даму до Соликамска не довезёте? — Кричит геодезист, пытаясь перекричать шум.

— Четыре рубля, — кричит в ответ торговец.

Горохов бросает на землю тяжёлую сумку, подходит к нему ближе. Тут торговец его разглядел, пред ним стоял очень грязный и хорошо вооружённый человек, стоял в шаге от него. И в руке у этого человек была сильно запылённая человеческая голова.

— Я уполномоченный Горохов, мандат сто шестьдесят, прошу вас взять эту женщину с собой, здесь ей угрожает опасность, из личных средств могу выделить вам рубль, — говорит Геодезист громко и чётко.

— О! Ну, раз так, — отвечает торговец, а сам то и дело скашивает глаза на мёртвую голову, — то возьмём.

— Конечно, возьмём, — добавляет второй, тоже глядя на голову, — только вы, дамочка, в туалет сходите, мы через пять минут уже выходим, сразу за разведкой пойдём, пойдём быстро, остановка будет только в лагере, это пять часов езды. Где ваши вещи? Эти?

Он берёт сумку с цветниной и рюкзак Альбины. Относит их в машину.

Альбина смотрит на Горохова испуганно:

— А может вы что-то перепутали? Может, мне остаться?

Горохов достаёт рубль, отдаёт его торговцу, а ей говорит:

— Вон лавка Коли-оружейника, он вас пустит. Давайте быстрее.

— А вы… Как я вас найду в Соликамске? — Спрашивает она.

— Главпочтамт, Горохову до востребования. Другого адреса у меня нет, — отвечает он. — Ну, бегите в лавку, они вас одну ждать не будут.

Она кивает и быстро уходит, растворяется в клубах пыли.

Он помог ей залезть в кабину грузовика, пожал руку, целоваться она не захотела, ну и ладно. Он дождался, когда грузовики торговцев тронутся и, поднимая ещё большую пыль, наконец, уедут с площади. Она смотрела на него, но не плакала, просто была печальна. Махала ему рукой, а он махнул ей в ответ. Хорошо, что она не заплакала. Жаль, что не поцеловала. Наверное, он слишком грязен и небрит для такого дела.

Пыли на площади сразу стало меньше, остались лишь огромные водовозы с прицепами, что тянулись вдоль главной улицы, но они не создавали суеты, просто стояли. Мимо них ходили конвойные солдаты, а техники и водители готовились к маршу.

А Горохов ни к чему не готовился, просто, оказавшись около магазина Коли-оружейника, взял и зашёл в него.

Наглый молодой парень стоял за прилавком, это был тот самый парень, что дал ему в долг флакон с инсектицидом, он, кажется, не узнал Горохова сразу.

У геодезиста уже пальцы устали всё время держать выскальзывающую бороду бандита, и он небрежно бросил голову на прилавок. Сначала была тишина, парень изучал то, что лежало перед ним, а поняв, что это, заголосил, как маленький:

— Па-а… Папа… Сюда иди!

Дверь в подсобку открылась, и из неё вышел Коля-оружейник, а за ним ещё какой-то мужик с оружием.

Они оба были с оружием, оба уставились на голову Ахмеда, которая лежала на прилавке, а Горохов смотрел на них. Смотрел и молчал. На лице теневого главы города была тряпка, такие тряпки носят прокажённые, чтобы их вид не отталкивал людей. А ещё у него были очки для коррекции зрения, они висели на самом кончике носа. И Коля, наконец, поднял глаза на геодезиста.

Горохов, может быть и вежливым, и корректным, когда нужно, может и шутить, но с этим вот он шутить не думает. Одним движением руки он срывает тряпку с лица оружейника.

— Э! Ты чё? — Орёт тот мужик, что был с Колей.

Он хватается за оружие, за дробовик, но Горохов уже выхватил револьвер, его ствол уже лежит на краю прилавка и нацелен в брюхо борзого мужика.

Коля делает рукой знак мужику, чтобы тот успокоился, но сам продолжает молчать.

Горохов знал, что нет у него на морде почти никакой проказы, чуть распухшая верхняя губа, чуть посиневший бугор под носом, в общем, ерунда, за двадцать рублей любой врач это всё выведет.

Коля таскает тряпку, чтобы прикидываться бедным, простым трудягой.

— Каждый второй патрон, что ты мне продал, давал осечку.

— Плохие капсюли, хороших капсюлей сейчас найти трудно. Бертолетову соль приходится делать самому.

«Брехня, думаешь, ты хорошо умеешь врать?»

Горохов глядит оружейнику прямо в глаза:

— Ты знал, кто я?

Оружейник только покачал головой.

— Знал, знал, — уверен геодезист. — Говори, кто тебе сказал о моём приезде?

— Да не знал я, не знал наверняка, только догадывался, — отвечает оружейник. — Знал, что этот дурак, — он кивает на голову, что лежит перед ним, — доиграется. Знал, что рано или поздно за ним приедут. Когда увидел вас, просто подумал, что это можете быть и вы.

— И не предупредил его?

— Он всем надоел.

— Надоел? — Горохов смотрит на оружейника пристально. — Ты, Коля, думаешь, что ты очень умный, думаешь, ты годами тут куролесил, деньгу зашибал всяким разным, как только мог. Вокруг города в каждом бархане по трупу, а ты решил, что пора подчистить за собой, думал, Ахмеда кончили, и всё, взятки гладки? Ты чистенький теперь, на него всё свалишь. Нет, не думай. Я буду писать рапорт, и напишу, что всем тут заправлял ты, ведь ты давал добро Ахмеду на грабежи и убийства старателей. Всех, что тебе ничего не были должны, можно было грабить, а твоих должников грабить было нельзя. Их ты сам и без оружия грабил. Так вы и работали.

Лицо у оружейника сало бледным, губы вытянулись в нитку, капли пота появились на висках. Страшным стало лицо. Но Горохов его не боялся, он почесал щетину на подбородке и продолжил:

— Ты лучше не жди, пока за тобой приедут, езжай через пару недель в Трибунал сам. Может, сможешь там договориться. Если за тобой пошлют человека, то уже не отбрешешься.

— Я… — начал Коля.

Но Горохов ударил стволом револьвера по прилавку:

— Заткнись. Ничего мне не предлагай и не вздумай пугать — убью сразу. У меня нет на тебя ордера, но я сочту твои угрозы реальными и убью.

Он повернулся к сыну оружейника, который весь их разговор слушал с ужасом, молодой не мог припомнить, что бы хоть кто-то в таком тоне говорил с его отцом, и от этого ему было жутко:

— Юноша, немедленно мне все долговые книги сюда, — Горохов опять постучал по прилавку стволом револьвера. — Сюда.

Юноша уставился на отца, а Коля оружейник едва заметно кивнул.

Парень достал из-под прилавка две больших книги, положил их рядом с мёртвой головой.

— Кажется, вы дали мне инсектицид в долг и под большие проценты, — говорил геодезист, беря одну из книг и начиная её листать, — а вы не имеете банковской лицензии, поэтому вам запрещено устанавливать процентные ставки и взимать с покупателей проценты, даже если вы кому-то даёте товар в долг. Ваши книги я конфискую.

Ему никто не возражал.

Тогда он спрятал револьвер в кобуру, взял книги, голову и вышел на улицу, как говорится, не попрощавшись.

⠀⠀