Очередь на паром оказалась больше, чем он ожидал. Ещё и военные подъехали, а они грузились вне очереди. Пришлось ждать. Андрей Николаевич, не спавший уже вторую ночь, держался с трудом. Но расслабиться и поспать, оставив наблюдение на Мишу, он не решался. Одно дело — следы в степи находить, и другое — вычислять в простых на вид людях профессиональных сыщиков и мастеровитых, знающих, как подкрасться к приговорённому незаметно, уполномоченных. Правда, в этот раз ему помогла взаимовыручка. Хорошо всё-таки, что у уполномоченных есть особое отношение к своим товарищам. Без Морозова, или без нужного оборудования, Горохов вряд ли нашёл бы в грузовике радиомаячок. В общем, он был начеку. Но один раз, пока ждали своего пропуска, всё-таки не выдержал и отправил Мишу за чаем в ближайший буфет. Чай, как и положено, был дрянным, терпким до горечи, но в нём всё равно была изрядная доля кофеина. На нём он и продержался до погрузки на паром.

Им удалось переправиться только к двенадцати часам ночи и без всяких проблем. Здесь, в Агломерации, невозможно было взять и просто устроить такую облаву, какую пережил уполномоченный в Серове. Тут это выглядело бы как минимум странным.

И посему, уже съехав с парома на левом берегу и найдя уголок на большой охраняемой парковке, Андрей Николаевич смог расслабиться и подремать часик, пока Миша не спал. А когда он проснулся, проводник, видно давно ждавший его пробуждения, но не отваживающийся его разбудить, радостно у него спросил:

— Ну что, выпьем по стакану чая и в дорогу?

— Нет, — Горохов взглянул на часы и, разминая затёкшие от сна сидя плечи, добавил: — Надо будет подождать.

— А чего? — не понимал Шубу-Ухай.

— Надо подождать, — повторил Горохов твёрдо, не желая посвящать товарища в свои планы.

— Подождать… Ладно, — согласился Миша со вздохом, — тогда я за чаем пошёл.

— Воды купи и еды, — уполномоченный протянул ему монету, — а ещё конверт и бумагу.

— Ага… Ну, понял… Ещё конверт и бумагу, — для себя повторил Миша, забирая деньги. Он вылез из кабины и пошёл в сторону огней круглосуточного буфета.

А Горохов стал смотреть по сторонам, ища острым взглядом опытного человека что-нибудь необычное в людях или машинах, что были на стоянке.

Нужно… нужно было побыстрее уезжать отсюда. Подальше от города. В безопасные пески. И тут Миша, конечно, был прав. Но уполномоченный не мог просто уехать. Ему нужно было… Нет, повидаться с женой он, конечно, сейчас не мог… Но попытаться хотя бы отправить ей письмо… Честно говоря, Горохов даже в этом сомневался. Ей, в её нынешнем состоянии, когда врач волновался о течении беременности, лучше не получать от него новости. Ведь новости были, мягко говоря, не очень… А ещё при этом их нужно было как-то передать. Как? Квартира и телефон под контролем Поживанова, в этом сомневаться не приходилось. В общем… Что-то нужно было придумать. И он придумал. Тут как раз Миша вернулся с едой, водой, бумагой…

— Конвертов мне два дала, — сказал Шубу-Ухай, влезая в кабину. — Сказала, что у неё сдачи нет.

— Ладно, — ответил уполномоченный и сразу завёл двигатель.

Они выехали со стоянки и поехали в пока что малолюдные промзоны, в которых многие предприятия ещё не работали. Там в тени большого здания, в узком проулке Андрей Николаевич остановился и выключил мотор и фары.

— Поедим тут, да? — уточнил Миша, разворачивая пакеты с провизией, от которой исходил очень аппетитный запах.

— Да, — ответил Горохов; есть ему хотелось, но он не принялся за еду, а взял бумагу и конверты, что проводник положил на приборную доску. Достал фонарик и, закрепив его на панели, вытащил ручку. Ему и вправду хотелось есть, и он поглядел, как Шубу-Ухай пальцами с чёрными ногтями разрывает большую, пышную, жирную и, кажется, ещё тёплую кукурузную лепёшку, как открывает пластиковую банку с обжаренными с луком гороховыми котлетами.

Нет… Это потом.

Сейчас он сконцентрировался на письме. И первым делом решил, как обращаться к Наталье. Андрей Николаевич очень боялся, что слишком ласковое обращение к жене выдаст его расположение к ней, он не хотел, чтобы при попадании письма в чужие руки враги поняли, насколько она ему дорога. Поэтому писал просто:

«Наташа, ты наверное, догадывалась, что я не совсем тот, за кого себя выдавал. Ты умная, всегда понимала, но никогда ни о чём не спрашивала. В общем, сейчас обстоятельства складываются так, что мне придётся на некоторое время исчезнуть. Два, три, четыре месяца меня не будет. Денег на твоём счету у тебя достаточно, можешь также всё забрать с моего, доступ у тебя есть. Может быть, если я не вернусь раньше, от меня к тебе придёт человек. Он скажет тебе что-то, о чём знаешь только ты и я, и ты сразу поймёшь, что он от меня. Можешь ему доверять. Он тебе поможет. Всё, будь умницей и не давай парням спуска».

Больше ничего он в письме писать не стал. Хотя хотел написать очень многое. Нельзя было её подставлять. Но главное, про человека, который знает что-то такое, о чём известно только им двоим, уполномоченный упомянул. Да, главное. Он ещё не принял окончательного решения, но вероятность того, что после добычи реликта он уляжется в ванну с протоплазмой для перерождения, смены корпуса, была очень велика. Это решение было здравым. Новый корпус дал бы ему возможность вернуться за Натальей, не опасаясь преследования своих бывших коллег, а ещё — и, наверное, это было самым весомым фактором — он очень хотел избавиться от грибка.

«Наташе и ребёнку вряд ли нужен харкающий кровью и заразный человек в доме».

Уполномоченный ещё раз перечитал написанное, сложил бумагу и положил её в конверт.

— Всё написал, да? — Миша уже заканчивал есть. Он всю оставшуюся еду разложил на сиденье. — Вот, Андрей, кушай.

Но Горохов не начал есть, а, поглядев на своего товарища, спросил у него:

— Слушай, Шубу-Ухай, когда мы отнесём реликт твоей Церен, я хочу, чтобы ты помог мне… мне, и моей жене, и ещё двум парням уйти на север.

— А чего же… помогу, — сразу согласился Миша; теперь он не просил Горохова не называть его Шубу-Ухаем. Он только расправил пластик над едой, как бы приглашая Горохова уже начать принимать пищу.

— А если меня… не будет, жену отведёшь? Одну. — Андрей Николаевич даже не взглянул на импровизированный стол. Он внимательно глядел на товарища.

— Ну, отведу, — теперь уже не сразу ответил Миша.

— Она будет с ребёнком… С маленьким, — уточнил уполномоченный.

И тут Шубу-Ухай замялся:

— Слушай, Андрей… Понимаешь, идти далеко, нелегко, люди понадобятся… Тут деньги нужны будут.

— Денег у неё хватит, — уверенно говорит Горохов. — Проведёшь её на север?

— Проведу тогда… — отвечает Миша и тут же интересуется: — А ты где будешь?

Андрей Николаевич ему не отвечает, он берёт большой кусок всё ещё тёплой лепёшки.

Утро. Уже два часа. Машин на улицах много, в некоторых местах грузовики с трудом разъезжаются. Вскоре станет ещё больше. Надо бы уже уезжать, но Андрей Николаевич ждёт. Миша измаялся, выкурил две сигареты, но ничего у Горохова не спрашивает. Надо ждать, понятно. И уполномоченный ждёт. Хотя…

Это место опасное… Ему перед отъездом нужно отдать письмо для жены. Горохов не мог исчезнуть на месяцы, а может быть, и на полгода, не оставив ей хоть какой-то весточки. По почте отсылать? Исключено. Доверить сыновьям Самары… Подростки, болваны оба. У него были товарищи, которым он мог доверять… Раньше были. А сейчас… Кто их знает. В общем, он не нашёл способа надёжнее, вернее, человека надёжнее, чем тот, которого Горохов дожидался.

Кузьмичёв.

С этим старым мастером он был знаком много лет. Они уважали друг друга и считали друг друга большими специалистами в своём деле. И вот его-то и ждал уполномоченный. Мастер готовил для него и транспорт, и всякое сложное оборудование, если такое было нужно. И ни разу техника, подготовленная Кузьмичёвым для Андрея Николаевича, в деле не подвела.

Ещё не было и половины третьего, а начальник гаража — заранее, как и положено старому работяге, — уже подъезжал по тёмной улице к своему предприятию на стареньком на вид квадроцикле.

Горохов выпрыгнул из кабины прямо в свет фар квадроцикла и быстрым шагом пошёл к нему, махнув рукой: подожди. И Кузьмичёв остановил свою машину. Но дверцы пока не открывал, ждал, пока незнакомец подойдёт поближе. Уполномоченный остановился возле квадроцикла и снял маску. Теперь в свете фар старик мог разобрать его лицо. И лишь после этого Кузьмичёв открыл дверцу кабины.

— Андрей… — теперь он не был так благодушен, как в прошлый раз.

— Да, я, Василь Андреич…

— И чего тебе нужно? — сухо и холодно поинтересовался Кузьмичёв. Так он никогда с Гороховым не разговаривал.

— Хотел попросить тебя об одной услуге… — по инерции начал Андрей Николаевич, уже начиная понимать, что лучше ему этого не делать.

— Об услуге? — завгар так и говорил с ним через щель в двери. Он не собирался выходить из машины. — Ну и чего ты от меня хочешь?

— Слушай, Василий Андреевич, — Горохов сменил тон на настороженный, — я вижу… что-то кажется мне, что ты… зол на меня, что ли…

— Да ну, чего мне на тебя злиться, это сыновьям Габиева на тебя злиться нужно, это у них ты отца убил, — с чуть заметной язвительностью произнёс Кузьмичёв.

— Ах вот ты о чём… — понял уполномоченный. — А то, что подонок Габиев искал мою беременную жену, врывался ко мне в дом, запугивал моих близких, забрал из дома все мои деньги и всё моё оружие, это конечно… так и должно быть?

— Так ты нарушил кодекс сотрудника Трибунала, — ответил ему Кузьмичёв. — Ты брал заказы на людей. Тебя вычислили и начали искать. А ты и озверел.

— А комиссара Бушмелёва тоже вычислили? — уточнил Горохов.

— У него был сердечный приступ, простой сердечный приступ. — пояснил завгар.

— Об этом тебе сам комиссар Поживанов рассказал? — интересуется уполномоченный.

— Почему Поживанов? Об этом Вольский коммюнике по конторе выпустил, там всё, включая отчёт судмедэкспертов.

— И про то, что я заказы левые брал, тоже в том коммюнике было? — спрашивает Горохов.

— Нет, — отвечает ему Кузьмичёв. — Меня после нашей прошлой встречи шесть часов допрашивали четыре человека, двое из которых были комиссарами. Вот тогда Поживанов мне всё про тебя и объяснил. Пришлось объяснительную писать на пять листов.

Этот разговор, с одной стороны… Горохов ощущал в интонациях заведующего гаражом некоторую неприязнь к себе. Но с другой стороны… Кузьмичёв как будто пытался предупредить его. Сказать ему: ни о чём меня не проси, я всё равно обо всём расскажу начальству.

— Ладно, бывай, Василь Андреич, — наконец произнёс уполномоченный. Он повернулся и пошёл в темноту, к грузовику.

— Горохов! — окликнул его Кузьмичёв, наполовину вылезая из кабины. — А о чём ты хотел меня спросить?

— Больше ни о чём! — крикнул в ответ уполномоченный и надел маску: разговор окончен.

Разве он теперь мог доверять человеку, которого знал много лет? Нет, конечно. Очень нужно было ему передать письмо для Натальи, но всё складывалось так нехорошо… В общем, с этой затеей придётся повременить.

«Паскуда Поживанов. Ты глянь, как он проворно сумел всех, даже Кузьмичёва, настроить против меня. Что уж там говорить про людей вроде Морозова, который никогда большим моим другом и не был. Силён Поживанов, силён. Сколопендра ядовитая».

Настроение у уполномоченного было наиотвратительнейшее, попадись ему сейчас комиссар, так он бы его сразу убивать не стал, в степь бы повёз. А вот Миша, не чувствуя Горохова, был откровенно рад:

— Ну что, все дела сделал?

— Все, — Андрей Николаевич старался отвечать товарищу так, чтобы на того не выплёскивалась разрывающая сейчас Горохова злоба.

— Что, едем? — ещё с большей радостью интересовался Шубу-Ухай.

— Едем, — буркнул уполномоченный и завёл мотор.

И они, преодолевая плотный встречный поток, стали выбираться из промышленного района. И держали курс к южному выезду из города.

⠀⠀