— Ну, может, и не деревья, что-то похожее на них.

— А вы видели когда-нибудь деревья? — спрашивает Кораблёва.

— Только на картинках.

— Как вы нашли это место? — снова говорит Тормышов.

— Случайно наткнулся. Увидел стену песка…

— Какой высоты?

— Пять, местами шесть метров в высоту.

— Это могла быть обычная дюна. Почему это гора песка привлекла ваше внимание? — северянин спрашивает, а его спутница на чистом листе бумаги фиксирует ответы Горохова.

— Я сначала так и подумал, мне показалось, что это дюну намело на скалистую гряду, там такое повсюду — предгорья, но когда я подъехал ближе, понял, что это не так.

— Что вы сделали?

— Остановился, включил радиометр.

— Интересно. Почему вы включили прибор, что вас натолкнуло на это действие? — спросила Кораблёва, отрываясь от бумаги.

— Опыт, — просто ответил уполномоченный. Он не стал развивать свою мысль, а северяне не стали его расспрашивать об опыте.

— Значит… — продолжал Тормышов. — Вы увидели деревья?

— Ну, да… Подъехал ближе, стал рассматривать их.

— Вы пишете, что перебрались через этот большой бархан и спустились вниз.

— Да. Пошёл посмотреть эти деревья.

— Насколько вы приблизились к дереву?

— На метр.

— И что вы увидели?

— Увидел, как из длинной трещины на стволе вытекала прозрачная капля.

— Она стекала по стволу?

— Нет, висела.

— То есть это была не вода? — все вопросы задавал Тормышов, отвечал на них Горохов, все остальные в зале молча слушали, Кораблёва при этом все ответы Андрея Николаевича быстро записывала.

— Нет, не вода. Она была вязкой, сохраняла форму.

— Вы пытались с нею взаимодействовать?

— Попытался прикоснуться к ней ножом. Она сразу втянулась в щель.

— Как втянулась?

— Ну как… Втянулась. Внутрь, и всё.

— И больше не показывалась?

— Нет, — Горохов полез в карман и достал сигареты. Кажется, он в этом помещении был единственный курящий, но Бушмелёв сразу подвинул к нему пепельницу.

Тормышов дождался, пока уполномоченный закурит, и продолжил задавать вопросы:

— А эта капля… Она висела с солнечной стороны?

«Зачем ему это?». Горохову начинало казаться, что этот тип с севера просто дурачится. Хотя… Конечно, дурачиться он не мог.

— По-моему… — уполномоченный на секунду задумался. — Да, я подошёл с западной стороны, а солнце ещё только поднималось.

— Значит…? — Тормышову было недостаточно сказанного.

— Значит, капля находилась в тени.

— Что произошло потом?

— Потом я решил убраться оттуда.

— Причина… — Тормышов снова читает бумаги, — повышенная радиация. Но у вас не указаны цифры и характер излучения.

— Я пользуюсь стандартным радиометром.

— Значит, гамма-излучение, — Кораблёва оторвалась от бумаг. — Какой уровень вы зафиксировали?

— Не помню. Кажется, сто сорок.

— Сто сорок микрорентген? — уточняет Кораблёва.

— Ну, — уполномоченный опять задумался. — кажется, сто сорок два.

Она записывает, а её коллега снова спрашивает:

— И после этого вы уехали?

— Да, после этого я уехал, — говорит Горохов, надеясь, что теперь-то уж разговор можно и закончить и пойти в зал отдыха, выпить ещё рюмашку-другую с товарищами.

Но нет, эти ребята так просто его отпускать не собирались. После обнадёживающего раздумья Тормышов снова начинает задавать вопросы:

— А вы не видели ночью сияния в том районе?

— Сияния? — Горохов не понимает. Он делает затяжку и, выпуская дым, уточняет: — Сияния луны?

Луна в те дни была хороша. Это уполномоченный помнит отлично.

— Нет, не луны, — говорит северянин. — Ночью вы не видели сияния в том районе, где вы нашли эти чёрные деревья?

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — произносит Андрей Николаевич.

Тут снова берёт слово Кораблёва:

— Ну, вот если подъезжать ночью с юга к Березникам, то над городом стоит… свечение. Свет. Его видно издалека.

— Ну, видел. И что?

— Ничего подобного вы не замечали по ночам над тем местом, где видели деревья?

Горохов задумывается; бездонное звёздное небо, огромная луна — всё это было. Какое-то необычное свечение?

— Нет, не помню, — наконец говорит уполномоченный.

И женщина, и мужчина смотрят на него если с не сомнением, то уж точно с непониманием: как можно было не видеть сияния?

Но уполномоченному всё равно, он делает вид, что всё сказал, в надежде, что его отпустят.

Признаться, у него давно были мысли насчёт попытки получения визы для переезда на Север. Мало кому это удавалось. Среди его знакомых, во всяком случае, таких людей не было; тем не менее, он думал об этом. Ему хотелось узнать, как выглядят деревья, какова на вкус редкая еда, как выглядит и пахнет море — говорят, у него какой-то специфический запах, — хотелось попасть в те места, где днём температура не переваливает за сорок.

У него было кое-что скоплено. Скорее даже, кое-что существенное, что могло повысить его шансы на получение визы. А ещё он сделал много полезного для Института. Например, доставил двух живых ботов, один из которых был мыслящим, и, помимо этого, много разного генетического материала для исследований. А ещё редкого умника, генетика-самоучку, который, с его, конечно, слов, помог Институту разработать какую-то новую технологию. Которую он, Горохов, кстати, дважды испытал на себе. Тоже заслуга.

Да и как настоящий знаток пустыни, проводник и оперативный сотрудник с огромным опытом, он мог представлять немалую ценность. Он знал, что давно находится, что называется, «в списках» у сотрудников компетентных органов Севера. В общем, некоторые шансы перебраться на Север у него были. Поэтому уполномоченный теперь терпеливо ждал, глядя, как северяне тихо переговариваются между собой. Он не торопясь докурил сигарету, тщательно затушил окурок и покосился на отцов-командиров. Те тоже были полны терпения. Тоже ждали. И тогда Тормышов, выслушав Кораблёву и согласно покивав, повернулся к уполномоченному.

— Андрей Николаевич, — начал он, — у нас к вам есть предложение.

— Я внимательно вас слушаю.

Антоний взглянул на свою спутницу, словно ища поддержки, и продолжил:

— Институт решил предпринять экспедицию. Нам очень нужно побывать в том месте, которые вы описали.

Горохов чуть развёл руками: и что?

— Мы хотим, чтобы вы сопровождали научную группу.

Уполномоченный указал пальцем на бумаги, что лежали перед северянином, и сказал:

— Там в рапорте лейтенанта должны быть указаны почти точные координаты этого места. И вам там потребуется не столько проводник, сколько отделение хороших солдат.

— Хорошие солдаты будут, — произнесла Кораблёва, — но мне бы хотелось, чтобы вы лично участвовали в экспедиции.

— Зачем? — просто спросил Горохов. Он собирался упрямиться. Во-первых, ему действительно не хотелось возвращаться в те адские места, а во-вторых, если они его туда и уговорят пойти, то уж совсем не за «просто так».

— Мне было бы спокойнее, если бы такой опытный человек был в экспедиции, — продолжала Кораблёва. — У нас, кроме вас, больше нет знакомых проводников, которые работали в тех широтах.

Она бросила взгляд на своего спутника и после того, как он одобряюще кивнул, сказала:

— Мы готовы предложить вам три сотни рублей.

— Да, — тут же поддержал её Тормышов, — три сотни ваших рублей, медью или оловом, любым материалом, который вы выберете, или эквивалент трёх ваших сотен деньгами Северной Конфедерации.

Деньги были, что и говорить, немалые. И Бушмелёв и Воронин смотрят на него молча, они ничего ему, конечно, советовать не будут, хотя понимают, что его согласие было бы Трибуналу полезно. Но у уполномоченного свои планы. И он в свою очередь спрашивает:

— И когда вы планируете эту… экспедицию?

— Как можно раньше, — сразу отзывается Кораблёва. — Вы видели это место восемь… нет, девять дней назад, ещё столько же нам придётся туда добираться. Плюс ещё пару дней на организацию экспедиции.

Она хотела ещё что-то добавить, но Горохов — кажется, огорчив всех присутствующих, — твёрдо произнёс:

— Нет. Я не готов туда ехать… Мне нужно отдохнуть…

Тормышов среагировал сразу, уполномоченный ещё не закончил, а он уже начал говорить:

— Андрей Николаевич… Понимаете, в чём дело… Это уникальное место, это настоящий, как мы его называем, «выход» пришлых. И это место не стационарно. Мы натыкались на остатки подобных объектов, на рассказы очевидцев о таких местах, но всё это было с временным лагом. И очевидцы были не очень убедительные, никто так близко к «выходам» не подходил и тем более не делал замеров радиации, не видел этих капель на стволах. Нам нужно ехать туда как можно быстрее.

Горохов лишь взглянул на него, и ответил:

— В десять температура превышает шестьдесят градусов, и ниже шестидесяти она опускается только после четырёх часов пополудни. В два, — Горохов снова указывает пальцем на кипу бумаг перед Тормышовым, — я там указывал, один раз она добралась до семидесяти двух. Это очень непросто, пересиживать дневную жару на двухметровой глубине в яме у термитника.

— Андрей Николаевич, температурный пик уже пройден, — сообщила Кораблёва, — таких температур, которые застали вы, в этом году уже скорее всего не будет.

— Наверное, семидесяти двух градусов не будет, — согласился Горохов, — но мне и шестидесяти восьми будет много.

Тут неожиданно взял слово непосредственный командир старшего уполномоченного, комиссар Бушмелёв.

— Хотелось бы заметить, — начал он, — что всем солдатам, что были с нашим уполномоченным на том задании, потребовалась реабилитация. Все люди пережили серьёзные тепловые перегрузки. Они все сейчас в госпитале.

Кораблёва, может, чуть раздосадованно взглянула на комиссара и сказала быстро:

— У нас будет с собой новое оборудование, которое поможет пережить даже более высокие температуры.

— У вас будут переносные персональные холодильники? — спросил уполномоченный.

— Почти, — неожиданно согласилась Кораблёва. — У нас есть костюмы для экстремальных широт. Они уже проверены.

Уполномоченный взглянул на комиссаров, но те не собирались принимать решение за него: ты сам давай, Андрей Николаевич.

И Горохов пару секунд подумал и, покачав головой, ответил:

— Вы меня, конечно, извините, но пока я не готов вам помочь.

Кораблёва что-то хотела сказать, но он остановил её жестом:

— Мне нужно хоть немного отдышаться. Может, через месяц.

⠀⠀