Забудь о Семене. Вообще-то забудь обо всем. Что-то изменилось во мне, но мне не нужно задаваться вопросом, в чем причина. Я смотрю прямо на нее.

Лежа в своей постели, я улыбаюсь, впитывая ее взглядом. Она стоит под струями душа в моей ванной, дверь открыта. Я смотрю, как она откидывает мокрые волосы назад, глядя вверх закрытыми глазами. Вода стекает по каждому изгибу ее тела.

Мне сорок пять, и я только что провел последние пять часов в постели с этой девушкой. И все же вид ее такой в душе до сих пор возбуждает мой член. Я усмехаюсь и качаю головой. Что-то определенно изменилось во мне. И это все ее рук дело.

Обычно я провожу свои дни с ощущением, что попал в мельницу — камни перемалывают меня, а я использую все свои силы, чтобы не дать им уничтожить меня. Такова жизнь на вершине самой страшной, уважаемой и несгибаемой семьи Братвы в мире.

Но последние несколько дней я просто дышал. Я жил настоящим моментом и отгородился от давления и стрессов моей обычной жизни. Кроме того, часть работы, которую я проделал, чтобы достичь этого момента с моей организацией, заключается в том, чтобы убедиться, что она работает без меня. У меня есть Максим и другой мой доверенный топовый авторитет. У меня есть племянник Илья, который быстро осваивает методы ведения своего семейного бизнеса.

Но даже при всем этом потребовалась она, чтобы заставить меня сделать этот вдох. Именно ее появление в моем мире дало мне возможность нажать на паузу, даже если это всего на несколько дней.

Она наклоняется в душе, чтобы намылить ноги. Я стону, когда мой член пульсирует. Последние три дня после Петиной вечеринки я почти каждую минуту каждого дня проводил с ней в постели. Или на полу. Или на офисном столе, или на диване. Или на перилах моей личной террасы. Я имел ее всеми возможными способами, кроме того, что лишил ее девственности.

Мои доводы в пользу "нет" больше не имеют никакого отношения к Семену и наших отношений. Эта дверь закрыта. Сделки больше нет, и я больше не хочу связываться с ним или его бизнесом. Ничто из этого никогда не стоило бы ее. Богатства всего мира или возможность управлять всем этим не идут ни в какое сравнение с тем, чтобы держать ее в своих объятиях.

Но причина, по которой я не забираю эту последнюю часть ее невинности, проста. Проста и в то же время сложна, я полагаю. Проблема в том, что за последние несколько дней ее пребывания в моем мире, во мне что-то щелкнуло. Искра, которую, как я думал, мне никогда не найти, и огонь, который, как я думал, я погасил, снова ожили. Она мне очень нравится. На самом деле это гораздо больше, чем "нравится".

Проблема в том, что Ривер — одна из самых известных красавиц в мире. И все же она каким-то образом дожила до двадцати одного года, оставаясь девственницей.

Я не приму этого от нее после недели пребывания на моей яхте. Не тогда, когда я привез ее сюда изначально против ее воли. Не тогда, когда я старше ее более чем на двадцать лет. Не тогда, когда она лучшая гребаная подруга моей дочери. И не тогда, когда мои чувства к ней настолько серьезны.

Мне нужно, чтобы об этом меня попросила она. Потому что я не могу просить ее об этом.

Я стону, когда она выходит из душа и начинает вытираться. Она поднимает глаза и застенчиво краснеет, когда замечает, что я смотрю на нее. Когда я улыбаюсь шире, она краснеет сильнее. Затем заворачивается в полотенце и заходит в спальню.

— Что?

Я хихикаю. — Ничего. Меня просто забавляет, что профессиональная модель и одна из Девушек-мечтательниц Ванессы начинает стесняться, когда я наблюдаю за ней в душе.

Она прикусывает губу. — Это... по-другому.

— Каким образом?

Она закипает, ее глаза не отрываются от моих. — Ну, во-первых, потому что я не голая на этих подиумах или в рекламе.

— Это правда.

— Или, может быть, это потому, что ты смотришь на меня так... — она качает головой и краснеет. — Ничего, неважно.

— Котенок, — Я мягко нажимаю. Она сглатывает и снова поднимает на меня свои большие зеленые глаза. — Как я смотрю на тебя?

— Как будто ты никогда не собираешься останавливаться, — шепчет она.

— А другие мужчины, несмотря на твою красоту, не смотрели на тебя так?

Ривер смотрит вниз, поигрывая пальцами, стоя в дверях ванной. — Я понимала, как мужчины смотрят на меня, с тех пор, как была молода — еще до того, как стала моделью. Но эти взгляды — просто чистое желание обладать мной или использовать меня. Это просто похоть.

— У меня есть признание.

Она застенчиво поднимает глаза.

— Я испытываю вожделение, когда смотрю на тебя.

Она краснеет. — Да, но это другое.

Я ухмыляюсь. — Да, почему это...

— Потому что ни один мужчина никогда не смотрел на меня так, как ты, — тихо выдыхает она.

Наши взгляды встречаются. Мои губы растягиваются в улыбке. Черт возьми, я не могу перестать улыбаться, когда она здесь, в моем мире.

Ривер краснеет и поворачивается к стене со встроенными полками у двери.

— Эй, как насчет музыки?

Она внезапно тянется к акустике Bluetooth, подключенной к моему ноутбуку, когда я резко сажусь.

— Черт, подожди...

Но она нажимает кнопку воспроизведения. Мгновенно вся спальня наполняется...

— Ладно, что это такое?

Я улыбаюсь, даже если испытываю легкий укол смущения из-за своего музыкального вкуса. Особенно для человека ее возраста. Я очень сомневаюсь, что она когда-либо слушала много русской народной музыки.

— Что, ты не фанатка Владимира Высоцкого? — Я саркастически ухмыляюсь.

Она пытается сдержаться, но ей явно трудно удержаться от смеха. Я ее не совсем виню. Высоцкий похож на русскую версию Джонни Кэша советских времен. Глубокий баритон с нотками кантри. Но это русское кантри, а не американское. Так что, по сути, Джонни Кэш поет как драматический злодей из Бонда при поддержке клезмерской группы — аккордеоны, тубы, все такое прочее.

Я слушал это дерьмо всю свою жизнь, и оно до сих пор кажется мне смешным.

— Можешь смеяться, у тебя не будет неприятностей.

Плотину прорывает. Ривер мгновенно воет от смеха. Слезы катятся по ее лицу, когда Владимир исполняет зажигательную балладу о ферме своей бабушки. Она краснеет, глядя на меня и вытирая слезы.

— Боже мой, это...

— Классика, — ухмыляюсь я.

— Ты действительно это слушаешь?

Я киваю, пожимая плечами. — Он был любимым певцом моего отца. Я вырос на этом дерьме.

Ее улыбка исчезает. — О, боже, теперь я чувствую себя полной задницей.

— Не надо. Это смешно и вызывающе. Но именно поэтому мне это нравится. — Я улыбаюсь, когда воспоминания о том, как я играл в углу кабинета моего отца, слушая этот материал, нахлынули на меня. — Я родился, когда Россия все еще была Советским Союзом. Ближе к концу, но все же. Это были не самые счастливые, солнечные времена. Но мой отец? — Я качаю головой. — Он родился во время Второй мировой войны. Он вырос в разгар холодной войны. Он был таким... — Я хмурюсь. — Скажем так, он был не из тех, кто улыбается. На самом деле, я могу сосчитать, сколько раз я видел его улыбку, меньше чем на десяти пальцах.

Трек Высоцкого выглядит комично, переходя от туб-бэнда к звучанию в стиле цыганского джаза.

— Но это? — Я хихикаю. — Ты не можешь не улыбнуться из-за этого.

Она ухмыляется. — Ты действительно не можешь. Звучит уморительно, о чем текст?

— Солдат, умирающий лицом вниз в окопе.

Ривер корчит гримасу. — Серьезно?

— Вот тебе и советский юмор, — Я хихикаю, когда песня заканчивается. — К твоему сведению, я вырос, слушая и другие вещи. Я стар, но не настолько.

Она хихикает и поворачивается обратно к акустике Bluetooth. Она начинает прокручивать треки. — Так что еще ты слушал в детстве? — Она поворачивается ко мне и ухмыляется. — Советские марши и еще группы на тубе?

— Уморительно. Я был ребенком восьмидесятых и девяностых. Мы слушали контрабандные записи Depeche Mode и Nirvana.

Она озорно улыбается. — О, значит, классический рок?

— Осторожно, — Я рычу, и она хихикает.

— На самом деле я люблю Depeche Mode. Хотя, когда дело доходит до гранжа, то больше Pearl Jam girl.

— Ну, никто не идеален.

Она снова хихикает. Боже, я никогда не устану от этого хихиканья. Я встаю, обнаженный, и подхожу к ней. Она прикусывает губу, глядя вниз на мою наготу. Но я прохожу мимо нее и переключаю на новую дорожку в динамике. Я поворачиваюсь и ухмыляюсь ей.

— Я надеюсь, ты готова к этому.

— К чему...

Русская народная музыка гопака разносится по комнате. Я мгновенно принимаю танцевальную позу — сидячее положение со скрещенными на груди руками. Мои ноги вытягиваются, бедра остаются под углом в девяносто градусов.

Ривер теряет рассудок. Она воет от смеха — слезы текут по ее лицу, когда она держится за бока. Я выкрикиваю куплеты под народную музыку. Я яростно брыкаюсь, сохраняя суровое выражение лица. Что чрезвычайно сложно, учитывая, как сильно она смеется.

Когда песня заканчивается, она буквально валяется на полу, смеясь, а слезы текут по ее лицу. Я улыбаюсь и отвешиваю театральный поклон. Ривер встает на ноги и, смеясь, падает в мои объятия. Она поднимает взгляд и все еще смеется, когда мои губы находят ее.

Но затем поцелуй становится глубже. Я стягиваю с нее полотенце и позволяю ему упасть. Ее тело прижимается ко мне, и ее смех переходит в тихий стон.

Неважно, что технически я не трахаю ее. Это самая интимная близость, которую я когда-либо испытывал с кем-либо. Это похоть, но это также и нечто большее. Это то, что я думал, что чувствовал раньше, но теперь знаю, что ошибался.

Я протягиваю руку и нажимаю кнопку воспроизведения. Драгоценность Depeche Mode заполняет спальню, когда она опускается в мои объятия.

Я не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, что она со мной делает. Но я знаю, что пути назад нет. Назад уже ничего не вернуть.

Только вперед. С ней.