КАЛЕБ

— Ты живешь на первом этаже, — констатирую я, не скрывая раздражения в голосе.

— А кто тебя сюда приглашал? — спрашивает она, когда я переступаю порог, а она отступает в сторону. Я прохожу вглубь, вставая между её телом и остальным пространством этой консервной банки, которую она, судя по всему, называет домом.

— Как долго ты здесь находишься? — допрашиваю я.

— Какая разница?

— Как долго? — переспрашиваю я, опускаясь на колено и заглядывая под кровать, приподняв единственную простыню, свисающую сбоку.

— Меньше десяти минут.

— Тебя никто не преследовал?

— Нет.

— Ты уверена? Ты оглядывалась, когда шла сюда?

— Я бежала. Сзади никого не было. Я бы услышала.

Краем глаза я вижу, как она скрещивает руки на груди. Мне плевать. Её безопасность сейчас — мой главный приоритет.

Я подхожу к единственному окну, выходящему на улицу, и легко его открываю, сразу замечая, что замок сломан. Глядя вниз на тротуар, нетрудно прикинуть: мужчине достаточно встать другому на плечи — или любому приставить лестницу — и он в квартире. Я стискиваю челюсти так сильно, что слышу скрежет собственных зубов.

— Входная дверь в подъезд всегда открыта, или ты просто забыла её запереть?

— Она... — Она замолкает, и я перевожу взгляд прямо на неё, вызывая её на ложь. Но в ту же секунду я понимаю, что никогда не смогу на неё злиться, даже если она соврет. Не с таким лицом. Не зная, что она живет в таких паршивых условиях и не хочет, чтобы о ней беспокоились.

Уж я-то о ней побеспокоюсь, будьте уверены. Я заставлю головы лететь с плеч. Я буду крушить всё вокруг. Я сделаю это место пригодным для жизни человека и обеспечу здесь чертову безопасность. Вот чем я займусь.

—...она сломана с тех пор, как я въехала.

— И как долго?

Я иду к тому, что она называет шкафом, отдергиваю занавеску и вижу там ровно столько одежды, сколько влезло бы в одну дорожную сумку.

— Недавно. Совсем недавно.

Я достаю телефон и своими огромными пальцами жму на быстрый набор под номером один. Это единственный номер на быстром наборе, потому что это единственное в моей жизни, что имело значение. Участок, где я работаю.

— Нужен патруль на Линкольн и 42-ю. У нас тут статьи 212 и 82 прямо на виду. Гоните сюда чертову машину! — ору я в трубку.

— Шеф сказал, что ты отстран...

Я сбрасываю вызов и вскидываю руку, чтобы из-под моих «G-Shock» показался циферблат. Ставлю таймер на три минуты, зная: если за это время здесь не будет патруля, я взорвусь как бомба.

Несмотря на весь мой гнев и ярость, кипящую внутри, я всё же замираю на мгновение, чтобы полюбоваться её красотой.

— Зачем ты пошла работать в ту закусочную?

Она обводит руками тесное пространство. — Как видишь, у меня не так много вариантов, а у тех, что есть, имеются счета, которые нужно оплачивать.

— Почему родители тебе не помогают?

— Как ты узнал, где я живу? — Она отвечает вопросом на вопрос.

— Спросил.

— Я не оставляла в закусочной никакой информации о себе.

— Зато оставила в кофейне через дорогу. Прямо в шапке своего резюме.

Проходит пауза, прежде чем она произносит: — То есть ты просто выслеживаешь людей?

— Я защищаю жителей своего города любыми необходимыми средствами. Особенно женщин и детей. Всегда только их.

— От чего именно?

— Ты хоть представляешь, кем был тот человек? — Я делаю шаг к ней, пытаясь разозлиться, но не могу. — Ты понимаешь, что он мог с тобой сделать?

— Я видела новости в сети.

— И ты еще спрашиваешь, почему я делаю то, что делаю?

— Это не твоя работа.

— Моя работа? Быть копом — это не работа. Это образ жизни. — Моя злость и обида на форму и на нашивку над левой грудной мышцей, сообщающую миру, что я коп, утихают. На любой работе есть офисные интриги, люди, которых повышают незаслуженно, и прочая ненужная драма. В конце концов, мы все люди, а люди — существа эмоциональные и иррациональные. Прямо как я сейчас: эта девчонка могла бы сделать со мной что угодно, а я бы всё равно приполз за добавкой. Она могла бы дать мне пощечину, ударить, пнуть... да что угодно за то, что я вот так ворвался в её квартиру. И я бы всё равно её хотел.

На самом деле, я бы, наверное, хотел её еще больше. Мне нравится, что она немного дерзкая, что она пытается пробиться в этом мире одна. Мне это знакомо. Как говорят на улице, рыбак рыбака видит издалека. Я вижу человека, который вышел из нищеты и делает всё возможное, чтобы переиграть судьбу, которая сдала ей плохие карты. Я узнаю это качество и уважаю его. И я хочу помочь ей.

И заодно забрать её себе.

Но это должно быть её решением так же, как оно уже стало моим... как оно уже вытатуировано у меня в мозгу. Она будет моей.

— Может, я тогда вернусь и устроюсь в ту кофейню, — говорит она. — Раз уж я им так запомнилась.

— Не вернешься. Тебе нет нужды работать, особенно так близко к той закусочной.

— Нет нужды работать? — фыркает она, снова оглядывая интерьер своей конуры. — Ты что, ослеп?

— Нет, я вижу хорошо. Очень хорошо. — Я не могу удержаться и провожу взглядом вверх и вниз по её фигуре. Она замирает, наблюдая за тем, как я её изучаю. Она прикусывает нижнюю губу, и меня тянет к ней как магнитом.

Я делаю последний шаг к ней, и именно в этот момент под окном завывают сирены.

Она ловко ныряет под моей рукой и бросается к стеклу, почти прижимаясь к нему лицом, когда подъезжают две патрульные машины. Из одной выходят офицеры с оружием, нацеленным на наркоторговца. Предсказуемо, он бросается наутек, но тут же появляется еще одна машина и загоняет его в угол. Его валят на землю и стягивают руки стяжками. В это же время проститутки, собравшиеся на другом углу, пытаются тихо раствориться в ночи, но поздно. Еще две машины прижимают дам к той самой стене, на которую они только что опирались — к их рабочему месту, где они приторговывают плотью.

Их оформят, но, что более важно, им помогут. Редко какая женщина оказывается на панели по доброй воле. Обычно за этим стоит мужчина, и именно он нам нужен. Отсечь голову змее, а бедным женщинам дать помощь. Вот это — правильная работа полиции.

Я стою поодаль, просто созерцая её силуэт. Меня возбуждает то, как отблески мигалок полицейских машин освещают её и квартиру; красный, белый и синий свет пляшут по потолку. Посреди всего этого хаоса стоит ангел. Она — затишье в центре урагана. И не только того, что бушует снаружи, но и того, что выходит из-под контроля внутри меня.

— Это кто? — спрашиваю я, заметив обычную фотографию мужчины, лежащую на крошечном столике возле кровати. Я подхожу ближе, беру её и подношу к лицу. Мужчина примерно моего возраста. Выглядит сурово, и мне хочется отделать его так, чтобы у него лица не осталось. — Почему у тебя у кровати стоит фото какого-то мужика?

— Отдай мне! — кричит она, выхватывая фото из моей руки, и снимок рвется пополам. — Посмотри, что ты сделал. Придурок!

В ту же секунду рвется не только фотография. Половина меня празднует победу: я уничтожил фото другого мужчины. Теперь она не сможет на него смотреть, а судя по её реакции, другого у неё нет. Хорошо. С глаз долой — из сердца вон.

Но вторая половина меня в ярости и пытается этого не показывать. Почему у неё фото мужчины моих лет? Поэтому она почти заигрывала со мной в ресторане? Ей нравятся парни постарше?

— Кто это? — спрашиваю я, размахивая половинкой фото, зажатой между указательным и большим пальцами.

— Не твое, блядь, дело.

— Давай не будем забывать, что час назад на тебя нацелился серийный убийца. Так что это моё дело. А теперь я спрошу еще раз. Кто...

— А я попрошу тебя убираться на хрен из моей квартиры, — перебивает она, не давая мне закончить. — Ты вторгся в частную собственность.

— Я опрашиваю свидетеля, который был на месте преступления, а это — улика. — Я трясу обрывком фото перед её лицом.

Она сокращает расстояние между нами и утыкается лицом мне в грудь. Наша разница в росте смехотворна, но ей явно не до шуток.

— Он не имеет никакого отношения ни к одному делу, над которым ты работаешь. А теперь вези меня в участок и опрашивай там или уходи. Советую выбрать второе, иначе я вызову полицию.

— Я и есть полиция, — хмыкаю я, глядя на неё сверху вниз с усмешкой. Она одновременно милая и чертовски горячая, когда злится.

— Настоящую полицию. А не тех, кого отстранили без содержания на неделю. — Не отводя от меня взгляда, она указывает на дверь за своей спиной. — Вон.

Видимо, до неё дошли слухи о моих мелких проблемах с шефом. Раз уж история с серийным убийцей попала в СМИ, уверен, репортеры уже осаждают участок и всех моих знакомых, выпытывая информацию о копе, который произвел арест: почему он там оказался, что делал... всё в таком духе.

И теперь они захотят узнать, почему я был отстранен.

Этот дерьмовый день становится всё хуже. И не из-за шквала вопросов и репортеров, с которыми мне предстоит столкнуться в ближайшем будущем, а из-за того, что в её жизни есть какой-то мужчина, которого она явно хочет скрыть от меня.

Я не потерплю секретов в том, что касается нас. И уж точно не потерплю другого мужика, маячащего где-то на горизонте. Я повидал достаточно случаев бытового насилия, где женщины заводили себе «друзей» вне брака. И, конечно, эти друзья со временем превращались в любовников... или в кого-то похуже.

Ей не нужны другие мужчины. Я дам ей всё, что она когда-либо желала, и даже больше. И не только материальные вещи — она получит внимание, уважение и столько детей, сколько сможет выносить.

Я глубоко вдыхаю и понимаю, что мой напор берет надо мной верх. Мне нужно, чтобы она хотела этого так же сильно, как и я.

— Ты меня еще увидишь, — предупреждаю я, щелчком отправляя половинку фотографии в полет; она кружится и падает на пол, как сбитый вертолет. — А вот его ты больше не увидишь.

— Ты понятия не имеешь, о чем несешь говоришь. А теперь. Пошел. Вон.

Прежде чем она успевает сказать хоть слово или бросить мне вслед очередное оскорбление, я выхожу за дверь, но на пороге оборачиваюсь: — После того как закроешься на все три замка, подставь стул под ручку. Так ты хотя бы что-то услышишь, если кто-то попытается войти. Это не бог весть что, но всё же.

И затем я исчезаю в коридоре, растворяясь в ночи.