КАЛЕБ

Вид её обнаженной киски — зрелище, достойное восхищения. Гордость раздувает мне грудь от осознания того, что эта картина предназначена только для моих глаз; каждая собственническая косточка в моем теле требует взять её и сделать своей прямо сейчас.

Но сначала я хочу насладиться этим процессом. Высосать из неё каждую каплю удовольствия, нагнать давление внутри неё так, чтобы она кончала снова и снова, прежде чем я введу в неё свой пульсирующий член. Мне нужно, чтобы её щелка была абсолютно мокрой, а тело — изнуренным, прежде чем я разделю её пополам, как влажную сосну.

Схватив её блузку, я рву мешающую ткань, пуговицы разлетаются во все стороны. Мы двигаемся в тандеме: она высвобождает одну руку, затем другую.

Отбросив уничтоженную тряпку, я провожу ладонью по изгибу её поясницы, наблюдая, как кожа покрывается мурашками. Добравшись до застежки бюстгальтера, я без усилий расщелкиваю её указательным и большим пальцами.

Она отбрасывает его в сторону и тут же торопливо прикрывает грудь руками.

— Что ты делаешь?

— Она... маленькая.

— Она твоя, и только это делает её, блядь, идеальной. А теперь убери руки и отдай мне то, что принадлежит мне.

Медленно на её лице расплывается улыбка — она понимает, что я не шучу. Её тело для меня — произведение искусства, какой бы образ ни пытались навязать ей годы влияния медиа и отфотошопленной рекламы. Мне всё равно никогда не нравился тот типаж. Я на него не реагировал, он ничего во мне не будил.

Но когда я смотрю на неё? Я чувствую всё и сразу.

В ту секунду, когда она убирает руки — всё еще робко, но это уже прогресс, — я провожу языком по ложбинке между грудей и выше по шее, целуя её в чувствительное место за ушком. Затем я беру её мочку в рот и игриво тяну.

— Ой, — вскрикивает она, но в этом вскрике нет ни капли протеста.

— Тебе ведь нравится, правда? Эта боль, смешанная с удовольствием?

Она кивает.

— Хорошо, потому что это только начало. Но сначала я вылижу твою прелестную, розовую, блестящую киску. Снова.

Она кончила так быстро, что я не успел толком там поработать, и именно туда я припадаю губами.

Сначала я целиком захватываю ртом одну грудь, яростно посасывая её, пока другая рука сжимает вторую; я пощипываю сосок большим пальцем, пока мой язык воздает почести её близнецу.

Когда я отстраняюсь, я вижу, как сильно покраснела её кожа... из-за меня. Между этим, шлепками по заднице и другими вещами, которые последуют сегодня в свое время, я полностью помечу её как свою. Всё её тело будет служить доказательством того, что я предъявил на неё права. Она не сможет присесть, не вспомнив обо мне. Ей придется носить водолазки, чтобы скрыть метки на шее... если я позволю. Я бы предпочел выставлять её напоказ всему миру, чтобы все эти придурки, мечтающие попробовать её на вкус, видели, что им не перепадет ни черта. Не пока я жив. Она моя, только моя.

Я чувствую, как легкий пот покрывает всё мое тело, когда я принимаю нужную позу, глядя на её щелку и зная, что она принадлежит мне до конца жизни.

— Такая, блядь, крошечная. Такая сочная. Такая идеально спелая. Ты берегла её для меня и только для меня все эти годы... правда?

Она кивает.

— Скажи это.

— Да, — тихо произносит она.

— Скажи с чувством, если веришь в это.

— Да! — отвечает она громче.

— Да — что? — продолжаю я, теряя терпение.

— Я берегла свою киску только для тебя.

Именно те слова, которые я хотел услышать. Они мгновенно сносят мне крышу.

Я ныряю вниз, целую эту идеальную киску и языком раздвигаю её губки.

— Не верится, что я могу вылизать это... дважды.

Я дразню языком вход и проскальзываю им в складки её пола, проводя по отверстию, которое она только что подтвердила: оно никогда не было тронуто, даже мужским ртом.

Моё.

— Прямо там, — стонет она, когда я задеваю её бусинку. Я беру эту маленькую жемчужину в рот, перекатываю её и легонько прикусываю.

— Тебе нравится, когда я лижу твою девственную киску? — мычу я в её плоть.

— Да. Съешь мою вишенку, Калеб, — стонет она в ответ.

Именно это я и делаю: моя голова неистово двигается из стороны в сторону, пятидневная щетина царапает её бедра.

Затем я меняю направление, распластываю язык и начинаю вылизывать её пол длинными, жадными мазками снизу вверх.

Она сильнее вцепляется в мою голову, мой рот открывается шире, а её бедра смыкаются, зажимая мою голову как в тиски и удерживая меня на месте, пока она вжимается своим лоном в мое лицо.

— Калеб! — выкрикивает она, с силой подаваясь вперед, впечатывая киску в мой рот, агрессивно направляя мою голову по своей плоти.

Мое лицо настолько зарыто в месте схождения её бедер, что я даже не сразу осознаю, как мой язык соскальзывает южнее, в ложбинку её ягодиц. Но как только я понимаю, где оказался и что нашел, мои руки хватают её «полушария», раздвигая их. Я изворачиваюсь всем телом, чтобы проскользнуть под неё — теперь мы оба лежим на спинах в одну линию. Разница лишь в том, что я лежу на диване, а она — в самом лучшем месте в мире... на моем лице.

Я смачиваю слюной её сжатое отверстие и провожу языком по чувствительному краю, одновременно просовывая руку под колено и проникая указательным пальцем в её другое отверстие.

— О боже мой! О боже! О. Боже. Мой! — задыхается она, выкрикивая от этого двойного удовольствия.

Я продолжаю омывать её анус быстрыми мазками языка, пока мой палец набирает скорость внутри её киски, замирая лишь тогда, когда нахожу то самое мягкое, податливое место глубоко внутри. Стоит мне нащупать это скрытое сокровище, как я делаю манящее движение пальцем, и её бедра в ответ резко толкаются вперед.

— Калеб! — зовет она, и из глубины моего нутра поднимается рокот; вибрация проходит через всё тело, пока животное чувство, которое она во мне пробудила, не вырывается наружу в виде глухого рыка.

Мы теряемся в удовольствии; всхлипы и гортанные стоны борются за первенство, будто каждый из нас пытается показать другому, кому сейчас приятнее.

Но здесь нет соревнований. Мы оба победители, потому что мы есть друг у друга.

Ругательства градом сыплются из моего рта, пока мое горячее дыхание согревает её самое запретное отверстие. Я чертовски доволен своим решением не пить текилу перед началом всего этого. Я бы никогда не захотел притуплять свои чувства рядом с ней. Я хочу, чтобы мой разум, мое тело и всё мое существо были максимально осознанными, чтобы в полной мере ощутить то, что я чувствую сейчас. Это действительно похоже на внетелесный опыт под стероидами, когда все чувства обострены до предела.

Я настолько сосредоточен, что услышал бы её всхлипы даже в эпицентре урагана и почувствовал бы её плоть в песчаной буре. Ничто не может встать между нами. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

И сегодняшняя ночь — это только начало.

Я чувствую, как её стенки сжимаются вокруг моего пальца, и внезапно всё её тело содрогается: она разряжается на мой палец. Её второй оргазм за этот день прошибает её насквозь, и она выкрикивает мое имя.

— Калеб!

От одного того, как она произносит его в экстазе, я срываюсь. Мой член бешено дергается в штанах, и я кончаю мгновенно, заливая боксеры порцией настолько горячей и яростной, что, клянусь, я будто извергаю лаву.

Секунды спустя её тело обмякает, она валится на меня, и моё лицо принимает на себя её вес.

Я не хочу двигаться, дышать — ничего. Я просто хочу лежать здесь и впитывать это... вечно.

Вокруг полно соков, и какая-то безумная мысль внутри меня нашептывает собрать их в банку, чтобы выпить через год, если я вообще смогу столько ждать. А еще лучше — придумать, как замешать их в какое-нибудь пирожное, измазать всё её тело и съесть его снова. Есть шоколад, смешанный с её соком, заставляя её кончать снова и снова... и это говорит человек, который вообще-то не любит сладкое. По крайней мере, не любил, пока не попробовал её.

Но она — нечто неземное. Её мускус в сочетании со сладчайшим соком создают вкус, который невозможно воссоздать. Она уникальна, она — единорог во всех смыслах.

Как она вообще может быть настоящей? Как это всё может быть реальностью? Что я здесь, с ней?

Насколько я знаю, она вполне может быть ангелом. На вкус она точно как ангел.

Позволив её телу соскользнуть с моего, я крепко прижимаю её к себе, целуя в макушку.

— Ты заставила меня пройти через ад, а я тебя — через рай, — выпаливаю я.

Проходит долгая пауза.

— Что? — спрашивает она.

— Видеть тебя с теми другими мужчинами.

— Мужчинами, во множественном числе? Я так и знала, что в офисе авиакомпании это был ты. Это ведь ты дернул пожарную сигнализацию?

— Когда дело касается тебя, я иду напролом. Всегда.

— Ты не ответил на вопрос. — Она перекатывается со спины на бок, лицом ко мне, и смотрит прямо в глаза. Я перевожу взгляд с потолка на неё. Пламя встречается с пламенем. Зря я открыл этот ящик Пандоры. Этот разговор лучше было бы оставить на потом, но джинн уже выпущен из бутылки, а я мужчина... я не стану уходить от темы. Я отвечу ей прямо — то, чего я не сделал раньше с этой гребаной сигнализацией, о чем теперь чертовски жалею.

— Чертовски верно, это был я. И я об этом люто жалею.

— Почему?

— Ты сама знаешь, почему я это сделал, — ворчу я. — А жалею потому, что это не в моем стиле. Я действую прямо, а не пассивно-агрессивно. Просто... я не хотел, чтобы ты знала, что я там. Не хотел, чтобы ты считала меня... ненормальным.

— Ты имеешь в виду — ревнивым сталкером? — Она опирается на предплечье и изучает меня. Я вижу, как в её голове крутятся шестеренки: она осознает произошедшее и прикидывает, не сделала ли она чего-то лишнего. Прежде чем я успеваю её переубедить, она выдает: — У тебя проблемы с ревностью?

— Нет, — отрезаю я. — Точка.

Она снова ложится на спину, рассматривая штукатурку на потолке.

— Я в этом не так уж уверена, — задумчиво произносит она вслух.

Честно говоря, я думаю о том же самом, потому что сам в этом не уверен. Не когда дело касается её, а она стремительно стала для меня всем. Так что она, возможно, попала в точку. Если я ревную её к другим людям, особенно к мужчинам, а она теперь — центр моей вселенной, то по определению я буду чертовски ревнивым и дальше.

Но судя по тому, как она сейчас это всё переваривает, никакого «дальше» может и не быть, если моя ревность выйдет из-под контроля.

Но смогу ли я объяснить ей, что с ней иначе быть не может? Ведь нет других женщин, которые могли бы с ней сравниться... не то чтобы я когда-то их искал, ищу сейчас или подумаю искать в будущем.

Она — начало и конец всего. И она моя. Я иду ва-банк, так что небольшая ревность вполне ожидаема... и даже полезна.

Но где провести черту?

Когда дело касается её, я не провожу никаких черт. И, возможно, именно в этом и заключается проблема.